Роль матери, Бетти Гейне (урожденной Пейры ван Гелдерн), в жизни поэта была ключевой: именно она целенаправленно прививала ему любовь к литературе и настояла на его учебе в университете, когда карьера коммерсанта не задалась. Он всю жизнь поддерживал с матерью теплые отношения, о чем свидетельствует их регулярная переписка. Сонеты «An meine Mutter» относятся к раннему творчеству Гейне, центральные темы которого – неразделенная любовь, одиночество, конфликт с миром, в котором любовь матери – единственный абсолютный приют.

Уважение и почтительное преклонение перед высоким духом матери звучит в первом сонете признанием ее интеллектуального и духовного авторитета. Второй сонет – история тщетных скитаний в поисках любви и ее обретения в материнском взгляде. Переводчик Игорь Белавин успешно справляется с передачей сюжетной основы и кульминационных переживаний стихотворений, выдерживая высокую тональность («сонм звезд», «Божий мир») и создавая дистанцию и торжественность, соответствующие теме сыновнего почтения и раскаяния с акцентом на внутренней борьбе и вине.

Эти эмоционально насыщенные сонеты в отдельных моментах обладают бо́льшим драматизмом по сравнению с оригиналом («робость убогая», «боль гложет»). Любовь становится видимой слезой («В твоих очах слеза любви блистала»), дух светочем («Высокий дух, как светоч негасимый»), возвращение воплощается в объятия.

В переживания лирического героя верится, сила контрастов ощущается, а ключевые строки запоминаются. Благодаря переводчику, Гейне становится своим для русскоязычного читателя.

Ключевая идея стихотворения – противопоставление быстротечности человеческой жизни и любви («что мы любили, что мы ушли») и вечного круговорота природы в «вековечной отчизне». Личное чувство растворяется в пейзаже, становясь его частью.

Но это не просто осенний пейзаж – поэт создает мифопоэтический образ Беларуси через одушевление природы (озера-очи, косы осени), колоритные детали национального пейзажа (ворота - веснiцы, тихий пруд, гать, через сакрализацию простого (горький вкус рябины на губах как причастие, опадающие листья – как «утреннее золото», ниспосланное свыше).

Надежда Буранова точно и полно передает по-русски тему бренности человека и вечности родной природы, сохраняя размышляющий ритм пятистопного ямба и буквально переводя значимые детали или находя им близкие эквиваленты, благодаря чему перевод читается как цельное стихотворение без каких-либо признаков «инородности».

Некоторые белорусские слова имеют более глубокие нюансы, как, например, веснiцы – это не просто ворота, а сплетенные из прутьев – более деревенский образ. Но в переводе более общее понятие «ворота» приобрело этот нужный деревенский оттенок благодаря постановке ударения на последний слог. Это произошло с подачи коллеги по переводческому цеху Алены Алексеевой, что является хорошей иллюстрацией полезного творческого взаимодействия.

Игровое и озорное детское стихотворение, сюжет которого – пародийный пересказ событий, связанных с празднованием Рождества, наивным, но храбрым псом-новичком, не узнавшим Санту и принявшим его за вора, в переводе Сергея Шестакова звучит по-русски весело и легко. Первые слова: «Я пёс…» сразу задают тон и характер рассказчика. Точные и звучные рифмы, энергичный ритм, естественность разговорных конструкций, усиливающих комизм («Спасу чулки и дерево от кражи», «бородатый вор с большой красивой торбой», «взвыл вор и … дал деру», «Умчалась прочь вся воровская свора») все это талантливо решено переводчиком. Сохранена важная деталь: для пса летающие олени – это странные лошади. Замечательно передана динамика действия («Рычу, кусаю…»).

Перевод не просто адекватен – он оживает на русском языке, сохраняя дух и юмор оригинала, и, надеюсь, будет безоговорочно принят детской аудиторией.

Это стихотворение уже публиковалось на сайте в переводе Игоря Белавина (по этой ссылке доступна авторецензия переводчика: https://poezia.ru/works/190023 ).

Ева Михайлова представляет свой глубоко продуманный перевод, конструируя по-русски сложный поэтический мир Рильке – мир тоски, отчуждения и замершей красоты. Переводчица успешно передает метафизическую грусть, сохраняет гибкий ритм и узнаваемую образную плотность. Фраза «и незримый для них, никогда не уйдет в потемки» – адекватный эквивалент для «die sich, auch wenn sie nicht hinsehn, nicht verändern». Она сохраняет идею неизменности внутреннего образа родины, добавляя почти мистический оттенок.

Длинная, плавная, покачивающаяся строка создает ощущение томного покачивания на жердочке. Умело использованные анжамбеманы не нарушают, но поддерживают течение мысли. Один возникший спорный момент находит объяснение в авторской интерпретации строфы, что отражено в комментарии к переводу и ответе на него.

В этой работе Ева Михайлова выступила как внимательный посредник, сумевший истолковать и донести многогранный мир Рильке до русскоязычного читателя.

 

Джеймс Стивенс (1882 – 1950) – один из самых оригинальных поэтов и романистов Ирландии – по некоторым источникам, родился в один день с Джеймсом Джойсом, и так же, как он, никогда не примыкал ни к одному литературному течению. Его яркая и образная поэзия представляет собой своеобразный сплав философии и нонсенса, фэнтези и гротеска.

В стихотворении «Козьи тропки» под видимостью приятной пасторальной картинки скрывается глубокое лирико-философское размышление. Его глубина существует не в явных декларациях, а в подтексте, в неразрешенном противоречии между движением и покоем, которое и есть ядро философского размышления.

Уже в первой строке задано напряжение: суетливое движение («кутерьма») устремлено к состоянию абсолютной статики («тишина и солнечность»). Это не просто описание тропок, а модель сознания, разрывающегося между суетой мыслей и дел и жаждой созерцательного покоя. Но козы постоянно убегают дальше. Покой – не точка прибытия, а вечно удаляющийся горизонт.

Переводчик Андрей Гастев использует ключевые слова «козья мудрость», что в контексте стихотворения – знание о порядке бытия и стратегия существования (выбор «кривья дорог». Прямой путь невозможен – отсылка к нелинейным путям познания.» Цель лирического героя неопределенна и высока: «То, что век не мог найти» – не отдых и не ответ, а нечто неуловимое, что ускользало всю жизнь. Финальный образ – «дыхание в груди» – «тихое, как ветра шепот» – символ жизни и ее сокровенного ритма.

Повторы в стихотворении («в тишину и в солнечность», «через вереск, через дрок») работают не только как украшение, создавая ритуальный, заклинательный ритм и превращая форму в медитативный инструмент. Перевод позволяет прочесть текст на двух уровнях: поверхностнм (идиллия и желание покоя) и глубинном (лирическая медитация о познании и одиночестве).

 

В переводе Алены Алексеевой здесь представлены две стихотворные миниатюры поэта эпохи Сун – Лу Ю (1125 – 1210) – на вечную тему сливы мэйхуа. Это классические китайские пятистишия у-янь цзюэцзюй (五言絶句), что буквально означает «оборванные строки из пяти иероглифов» (пятисловный цзюэцзюй).

В стихотворениях отражены ключевые черты китайской лирики: сжатость и емкость. Мир предстает в них как цепь образов, связанных внутренней энергией, а пейзаж – состоянием души, в котором слива мэйхуа, цветущая зимой, – главный культурный символ духовной стойкости, чистоты и уединенного благородства.

Кульминацией первой миниатюры, трепетным отношением к этому прекрасному символу, предстает страх перед собственной человеческой грубостью, способной разрушить хрупкую гармонию:

Боюсь наступить

                на тени цветов сливы мэй.

 

Второй перевод так передает глубину трагического одиночества символа:

И нет никого,

                  кто бы здесь эту сливу искал.

Спасибо Алене Алексеевой за смелость стать интерпретатором и позволить читателю включить собственную фантазию и чувствительность.

Я благодарна за выбор этого стихотворения в ТОП и пользуюсь случаем, чтобы пояснить свой подход к переводу сонетов Белли. Этот и многие другие мои переводы из Белли возникли как альтернативные переводам Косиченко Бр, которые во многих случаях вызывают мое читательское отторжение. Знание итальянского, хотя и несвободное, позволяет мне ориентироваться в римском диалекте, и, читая оригиналы, я неоднократно отмечала отсутствие в них затрудняющих понимание синтаксических структур. И, напротив, при всей живости речи, скрывающей глубинный сарказм, ее отличает ясность.

Прямого аналога романеско в русском языке нет, но классическая русская традиция знает мощную линию стихотворного сказа и гротеска. Столкновение высоких славянизмов («Церковь пресвятая») с просторечием («на кой») способны создать русскую версию конфликта высокой формы и низкого содержания у Белли, в которой ирония римского плебея будет узнаваемой для русского читателя.

Основная мысль сонета «Мужья» – циничный фатализм: брак есть ловушка, обрекающая мужчину на добровольное неведение, чтобы избежать душевной боли. Для передачи основных образов я использую в переводе «повязку на глазах» – она «как бы влитая», что означает «очень плотно и удобно сидящая» для предмета, который должен не сползать и не давить, полностью закрывая свет. Идея неизбежного постепенного роста позора передается фразой «И лоб щекочет что-то, прорастая», а блаженна вера – фразой «Молчит, отведав мульки подслащенной» – это о сладкой, добровольно принятой иллюзии («мулька» – обман). В финале – народная пословица как утешительная аксиома в виду горькой констатации факта: «Да, он рогат…».

 

 

Уолтер де ла Мар – поэт метафизического трепета. Он создает маленькие замкнутые миры, где реальность граничит с тайной. В звучных и ритмичных стихотворных переложениях И.Д.Трояновского присутствуют игра, сказочная атмосфера, через которые просвечивает сложная и зыбкая вселенная иной реальности.

В первом стихотворении лирическая героиня перечисляет четыре своих небольших владения: пряжку, цветы, ленту и секретный смех. Каждое связано с тихим личным ритуалом, скрытым от чужих глаз. В переводе четвертое владение не называется, а только обозначается:

Стена в плюще да ветер

Об этом могут знать.

Во втором стихотворении из снов спящей королевы льется музыка, которую слышат только мальчики-слуги – и с ними читатель, а земные птицы, ощущая неземное, безмолвно улетают:

Земные птахи при Дворе

  Смолчат в такую ночь,

Печально крыльями взмахнут,

  И удалятся прочь.

9 января исполнилось 136 лет со дня рождения Курта Тухольского, немецкого поэта и журналиста, писавшего также под псевдонимами: Каспар Хаузер, Петер Пантер, Теобальд Тигер и Игнац Вробель. Творчество Тухольского – это сотни сатирических стихов, газетных статей и юмористических скетчей, бивших по самым острым проблемам начала прошлого века, неотделимых от политического контекста тогдашней Германии.

«Маленький толстый берлинец хотел предотвратить катастрофу с помощью печатной машинки», – так писал о Тухольском другой немецкий поэт Эрих Кестнер. «Сатирик – это обиженный идеалист. Он хочет, чтобы мир был хорошим, мир оказывается плохим, и он начинает бороться с этим злом», – так писал сам Тухольский. На вопрос, что же позволено сатире, он отвечал – «Всё!»

Стихотворение-маска, написанное от лица жены популярного поэта, развенчивает образ мужа. Вячеслав Маринин передает в переводе язвительный тон, рисуя портрет ленивого прозаичного буржуа, чья буйная поэзия – лишь бумажная фантазия. Ирония стихотворения не кричащая, а холодная и точная, основанная на контрасте между поэтическими клише («шелк волос», «страсть») и бытовым безобразием («отрыжка», «храп»). Перевод отлично ритмически ложится на русский язык, живо передавая динамику речи ЛГ. Финал переведен абсолютно точно, с тем же эффектом разоблачения, подводящим итог всему монологу:

Мой муж? Толстяк слывёт поэтом?

По книжкам – да.

А в жизни: нет.

Возвращаясь к теме творчества Джузеппе Джоакино Белли, хочу подчеркнуть, что мне представляется чрезвычайно важным при передаче несалонного юмора римского диалекта – поэзии улицы – не совершить акта насильственной академизации и, пытаясь блеснуть эрудицией, не завалить текст такими архаическими и сверхсложными конструкциями, которые похоронят под собой живую мысль. При этом переводчик перестает замечать, что «перетягивает одеяло» с автора оригинала на себя, создавая текст, достойный разбора на филологических семинарах как пример сложной работы с контекстом, но провальный в поэтическом смысле.

В переводе двух представленных сонетов на рождественскую тему Александру Косиченко удалось избежать такой ошибки и передать саркастический посыл Белли о показной гастрономической набожности, сохранив невозмутимую серьезность тона, за которой читается насмешка: «Как набожен романский наш народ» (сонет «Канун Рождества). Римский колорит XIX века перенесен в русское культурное поле через реалии, передающие ощущение пиршества:

Нуги коробка, ребра кабана,

икры бочонок, шмат с прожилкой сала,

каплун, пулярка, доброго вина

бутыль – в пыли паучьего подвала.

Грибочки, масло, агнец, козинаки…

Агнец добавляет библейский оттенок, усиливая иронию.

В сонете «Рождество» переводчик находит выразительные смысловые и эмоциональные образы-эквиваленты оригинала: «тяжелая жизнь» – «бодяга», «галера» – «каторжный рудник», «сок из бочки» (вино) – «живительный глоток дубовой влаги». Сочетание в оригинале диалекта и церковной лексики органично переведено в русский гибрид церковнославянизмов, канцелярита и живой разговорной речи.

Это и есть тот самый романский дух, «пересаженный» на русскую почву.

Маргарет Этвуд – наша современница, канадская писательница, поэтесса, литературный критик, а также активистка охраны природы и феминистка – и эта последняя ипостась проступает, как мне кажется, в стихотворении, которое представлено нашему вниманию в переводе Иды Лабен.

Перевод хорошо передает семантическое ядро и холодную отстраненную интонацию оригинала – властный голос лирической героини («Я – та инстанция…). Монолог силы, замаскированный под описание погоды. Здесь очевиден парадокс пассивности («зима пришла») и абсолютной власти («я – место, где исполняются желания).

Ключевой образ «головоломки» передает двойственность детской игры и неразрешимой, мучительной задачи. Эффект нарастания: «этот лед, эта прозрачная / стена, эта головоломка» создает ощущение холодного и неумолимого предъявления фактов. Ида Лабен убедительно доносит идею стихотворения: ледяная логика исполнения желаний, с которой адресату необходимо разбираться один на один.

 

И снова Уолтер де ла Мар, теперь в переводе Владимира Михайловича Кормана. Оригинал построен на контрастах между плавными движениями животных, мощью дуба и недостижимостью звезд. Перевод сохраняет эту структуру, иногда теряя конкретику («padded claws» - «лапы с мягкими подушечками»), но передавая суть («ступает мягко»).

Это стихотворение-утверждение о свободе и природном величии, в котором сочетаются радость («радостен любой полет») и гордость («гордая вышина»).

На основе идеи недосягаемости природы для принцев, В.М.Корман выстраивает новое стихотворение в энергичной образно-контрастной манере, с ясной ритмикой. Это яркое и мастерское поэтическое переложение.