Этот экспрессивный перевод хорошо передает энергию отчаяния и почти механического упорства героини – смесь безнадежности и воли, присутствующую у Миллей. Образы в переводе яркие и осязаемые, работающие на создание драматической сцены: «Кора, шипя и корчась рыбьей тушкой», «огоньки метнулись… подобно гончей своре». Фраза «пыталась страсть свою разжечь впустую» вводит мотив неудачи, сжатый без потери смысла по сравнению с оригиналом.

У Миллей очень важен контраст между вялостью и внезапным взрывом, что отлично передано в переводе. Финальные строки действительно обжигают.

Спокойная, чуть отстраненная, интонация этого перевода и отсутствие пафоса органично соответствуют речи человека, который предпочел книгу и цинь чиновничьей шапке. Цинь – 7-струнный щипковый инструмент, разновидность цитры, – считается в Китае «отцом китайской музыки» и инструментом мудрецов, философов и литераторов (на нем играл сам Конфуций).

Ветер, сушащий зерно, вода, наполняющая пруд рыба – эти картины переданы просто, без украшений, и в этой простоте и заключена красота. Емкая финальная метафора довольства малым заставляет читателя задуматься о самоценности правильного скромного уклада – в ней мудрость без морализаторства.

Перевод первой книги «Метаморфоз» Овидия, выполненный Владиславом Некляевым производит сильное впечатление стремительностью повествования и энергией: он как будто летит. Описание Потопа наполнено внутренней динамикой и создает ощущение первобытного, бурного зарождения жизни («вышли из ила на свет бесконечные виды животных»). Сильные запоминающиеся образы передают научную космологию античности почти документально и при этом поэтично: «Небо устроено так: по два пояса справа и слева (пятый по центру висит и пылает намного сильнее).» Финальная сцена погони Аполлона и Двфны переданы с напряжением триллера.

Перевод не приземляет миф. Хаос, сотворение мира, смена веков – все это ощущается как нечто грандиозное.

В этом переводе Валентин Литвинов с удивительной тактичностью, без надрыва и сентиментальности, воссоздает образ беззащитной радости, позволяя звучать тихой музыке, которую слышат только сам герой стихотворения да Бог.

Оригинал говорит: «скрипка была безумной, а человек – блаженным». В переводе «была безумной скрипка у него, и человек блаженным был немного». Это добавление – «немного», которое на первый взгляд может показаться отступлением, необыкновенно органично в русском контексте (святость, юродство). В этом и скромность, и точность. Человек не парит в экстазе – он просто счастлив своей маленькой игрой.

Главное достоинство этого перевода в том, что он «слышит» подтекст оригинала: не только умиротворение, но и легкую самоиронию – желание отшельничества без страданий. «Островок, где фимиам» передает не только аромат «sweet and scented isle», но и некоторый религиозный оттенок (фимиам как часть богослужения). А «немость краше слов» – редкое, но точное попадание в «mutness», где тишина становится добровольным обетом, а не просто отсутствием речи. «Шпинат» и «зелень с гряд» намного естественнее для русского читателя, чем прямая калька с «kail», что означает «капуста», но и служит иногда общим названием для любых зеленых овощей.

Удачно передана зеркальная симметрия забвения: «Забыл бы обо мне весь мир, как я забыл о нем». А в финальном аккорде «благой покой» вместо прямой передачи «Gоd’s Peace of Mind» отсылает к благодати, без излишней буквальности сохраняя возвышенный регистр.

 

Стихотворение У.Х.Одена в своем названии включает жанровую маркировку – doggerel – ироническое предупреждение. Это конкретная форма неравносложного вольного стиха, существовавшая в старой английской поэзии. Она может быть сравнима с русским раешным стихом, которым сопровождались представления в балаганном театре. Парадокс в том, что «второсортность» формы, чье название несло уничижительный оттенок («собачья поэзия»), стала ее главной художественной силой. В мастерской стилизации под doggerel Оден скрывает за напускной ворчливостью и старомодностью глубокий философский вопрос о столкновении двух реальностей: внутреннего психологического мира, дающего герою силу удерживать хаос на расстоянии вытянутой руки, и внешнего мира с автомобилями, самолетами, электрическими лампочками, антироманом и верлибром.

Сравнивая перевод В.М.Кормана с оригиналом стихотворения Одена можно отметить как неизбежные потери, так и несомненные находки. Перевод несколько более прямолинеен и «уютен», оденовское умение быть резким, ироничным и одновременно глубоким в нем иногда размывается, в частности, в финале, где сложная мысль о «домашности» в стычке с реальным заменена на комфорт в отеле.

Сила этого перевода в его разговорной энергии – сохраняя ностальгический тон и противопоставление прошлого и настоящего, он подкупает конкретными узнаваемыми деталями, создающими образ старика-буржуа. В смягченной оденовской воинственности русский обыватель-интеллигент узнает свой быт и свои привычные недовольства, не задумываясь при этом слишком глубоко о природе Реального.

Стихотворение Карла Крауса – образец афористичной лирики о травме эпохи после Первой мировой войны. В переводе В.Маринина передано ключевое настроение: немота как сознательный жест. В переводе присутствует то же внутреннее напряжение между строфами, которое в оригинале подчеркивает обрыв речи – короткие строки после длинной. Читатель понимает, что речь идет о чем-то непоправимом, о времени, которое сделало слово невозможным. Сохраняя трагическую напряженность оригинала, В.Маринин дает почувствовать ту редкую атмосферу, когда молчание говорит громче слов. Это чуткая и вдумчивая интерпретация.

Этот перевод – удачный пример творческого переосмысления в том плане, что в нем сделан выбор в пользу яркой звучной русской метафоры, которая не противоречит оригиналу, хотя и не копирует его буквально: «наряд витой для башни скроен», «ожили ступени и башня слышит звук шагов». А финальное «исправно ловит говор света на свой сияющий венец» – блестящая находка.

Перевод Н.Бурановой доносит до русского читателя главное: дыхание времени, соединение древности и современности, поэтизацию технического чуда.

 

Это очень интересный случай перевода, выполненного на высоком профессиональном уровне. Его можно назвать сверхадекватным, почти дословным. Но в этом одновременно его сила и слабость.

В переводе исключительно точно передано каждое слово, каждый образ, каждый знак препинания. Идеальна передача ключевой метафоры: «rwącą rzeką bez mostu / przechodzisz tylko raz» – «бурная река без моста / переходишь только один раз».

Оригинал написан свободным стихом с короткими рваными строками, перевод воспроизводит эту структуру абсолютно точно. Тональность перевода легкая, грустная, без добавления ложной пафосности и с сохранением инокультурной атмосферы.

Однако, как в самостоятельном стихотворении в переводе отсутствует естественная интонационная гибкость: живая речь знает полутона и в поэзии, этот же перевод их не допускает. Каждое слово в нем стоит на своем месте с одинаковым весом, паузы механистичны. Причина такой жесткости – буквализм, победивший мелодику. В перевод перенесены не только слова, но и порядок синтаксических жестов польского языка. А у польского и русского разная «интонационная походка». То, что по-польски звучит естественно и даже изящно («te ostatecznie nieodwołalne» по-русски при буквальном переводе дает «эта конечная необратимость»: все части на месте, пропорции соблюдены, но не хватает дыхания.

Это одно из самых известных стихотворений У.Х.Одена, написанное около 1936 года как пародия на английскую трагедию для пьесы Одена и Кристофера Ишервуда «Восхождение на F6». Для нее требовалась песня, которая высмеивала бы публичный траур по большому политическому лидеру. В этом контексте строки о том, чтобы остановить часы и заставить самолеты вычерчивать в небе весть о смерти были гротескным преувеличением, сатирическим плачем, а не искренним выражением личной утраты.

У ранней версии было пять строф, которые были слишком привязаны к сюжету пьесы. Когда Оден решил превратить стихотворение в песню для певицы кабаре Хедли Андерсен, он оставил только первые две строфы, а весь личный пафос был дописан позже, что полностью изменило эмоциональный посыл текста, однако Оден сохранил ту же гиперболическую оптику, наполнив ее реальной болью. Политический памфлет превратился в общечеловеческую элегию, в которой нет утешительной метафизики, а есть только одна вера – в вечность любви – и ее крах. Стихотворение говорит о том, что утрата делает невозможным любое будущее в принципе. Вселенная после потери – не печальная, а негодная к употреблению, поэтому и космос, и природа и техника должны быть уничтожены или упакованы. «Pour the ocean» – не метафора, а буквальное требование. И в этом сила Одена: он отказывается смягчать горе красивыми образами.

Существует несколько известных переводов этого стихотворения на русский язык, и один из них – авторства Иосифа Бродского. Но в этом обзоре я хочу сравнить представленный в ТОПе перевод А.Куликова с размещенными на нашем сайте переводами Н,Винокурова https://poezia.ru/works/51275 и В.Кузнецова https://poezia.ru/works/140264.

I строфа – серия императивов (stop, cut off, prevent, silence).

Часы остановите, отрубите телефон,

Псу костью пасть заткните…

Захлопните рояль

Глаголы резкие – человек в горе не церемонится. Но у Одена горе всеобъемлющее, почти депрессивное. Приказы звучат, потому что мир не должен продолжать жить, но голос говорящего – сдержанный, без крика. Перевод А.Куликова пережимает с агрессией.

Пусть телефон молчит, стоят часы

И в тишине глодают кости псы

Здесь мы имеем дело с другой стратегией: передать отчаяние не через крик, а через ступор, тишину и сдержанность. Говорящий не командует миром, он просто описывает, как мир замер сам собой. Это более страшно, потому что здесь нет сопротивления – только пустота. У Одена кость дается, чтобы пес не лаял, в переводе псы уже глодают кости – действие происходит. Акцент перенесен на тишину, объединяющую сцену. Тишина бывает громче крика.

Замрите стрелки, смолкните звонки,

Уймите суку косточкой с руки

«Замрите, смолкните» – скорее речитатив, а не крик души.

«Уймите суку» – неоправданно грубо, «с руки» создает странный диссонансный ореол агрессивной разговорности («удар с ноги», «махнуть с руки»). У Одена герой настолько убит горем, что думает о таких мелочах, как успокоение собаки практичным способом. В переводе В.Кузнецова герой думает о том, как грубо запихнуть кость собаке. Это меняет психологический портрет персонажа с убитого горем на раздраженного.

II строфа – образ самолета, «чертящего» в небе сообщение. Глагол scribble означает «небрежно, торопливо чертить, царапать».

Пускай аэроплан, похожий на стрижа,

Напишет: «Умер он», над головой кружа

Глагол «напишет» нейтрален. Метафора Одена здесь потеряна. Но «похожий на стрижа» – красивая и точная деталь: стриж – быстрая черная птица.

Пускай аэроплан, зудя как зуммер,

Кругами пишет в небесах: «Он умер»

Зуммер – не траурная музыка, не вой. Это надоедливый механический звук, ассоциирующий горе не с чем-то возвышенным, а с раздражением и усталостью. Снижение здесь работает на усиление: пафос был бы предсказуем. Зуммер, передающий монотонность и навязчивость оденовского «moaning», неожидан, и это заставляет вслушаться.

И пусть аэроплан, кружа со стоном,

Строчит по небу весть: Он в мире оном...

«Строчит» – очень близко к оденовскому «scribble» – хорошее решение, передающее механистичность и равнодушие техники.

III строфа – кульминация: «Он был моим Севером, Югом, моим Западом и Востоком…». Перечисление координат абсолютное – вселенское.

Он был мой север, юг, мой запад и восток,

Мой ежедневный труд, мой тихий уголок,

Мой полдень золотой и полночь, речь и песнь;

Я думал, нет конца любви, а вышло, есть.

Отлично – есть ритм, есть нарастание. Последняя строка – талантливый эквивалент оденовского: I thought that love would last for ever: I was wrong.

Коротко, горько, безжалостно к себе.

Он был мой север, юг, восток и запад,

Мой труд и мой досуг, мой дом, мой замок,

Мой светлый вечер, мой вечерний свет.

Казался вечным. Оказался – нет.

Мы уже определили, что Н.Винокуров избегает крика, театральности. Его инструменты – тишина и констатация, это горе, которое не взрывается, а застывает. «Казался вечным. Оказался – нет» – нет драмы, а есть холодный диагноз: ожидание не совпало с реальностью. Это работает на стратегию сдержанности: герой констатирует факт с отстраненностью врача, и это звучит сильнее, чем взрыв чувства.

Он был мне нордным, зюйдным, остным, вестным;

Рабочей вахтой, отдыхом прелестным..

Полудня, полночь, песня, диалог -

Любовь казалась вечной... Вот итог.

Это похоже на провал. Морской жаргон, убивающий лирику. «Прелестный отдых» – фривольно. «Полудня» – комично. «Вот итог» – безлико.

IV строфа – финальная катастрофа: уничтожение космоса. У Одена «pack up the moon» (упаковать луну) – почти бытовой глагол для космического объекта. «Dismantle the sun» (разобрать солнце) – как механизм.

Гасите звезды, звезды – это блажь;

Луну – в картонку, солнцу – демонтаж;

Сливайте океан, сметайте лес.

Всё кончено, на всем поставлен крест.

Точный эквивалент оденовской строфы. «На всем поставлен крест» – абсолютно уместная концовка.

Теперь все звезды можете гасить,

Луну и солнце с неба уносить,

И вылить океан, и срезать лес:

Театр закрыт. В нем больше нет чудес.

Логическое эмоциональное завершение главной стратегии перевода: изобразить горе как тихую рациональную катастрофу. Герой не кричит: «Сделайте это!» Он говорит: «Можете делать – мне все равно». Это страшнее. Когда человеку безразличны звезды, он опустошен. Он уже не участник трагедии, он – зритель, уходящий из пустого зала. «Больше нет чудес» – это тоска по утраченной вере без единого призыва к Богу.

Не нужно звёзд - все гасим до одной;

Теперь займитесь солнцем и луной.

Слить океан, собрать леса метлой -..

Не ждите больше радости былой.

«Займитесь» – интонация почти саркастическая, мало соответствующая горю. «Былая радость» – общее место.

Как видим, каждый из переводчиков предлагает разную стратегию прочтения стихотворения Одена. Выбор между версиями зависит от того, какую тональность читатель сочтет более созвучной оригиналу.