Хочется мне рассказать, как тела изменяют свой облик.

Боги, вдохните в меня (ведь нередко и вы изменялись)

дар обо всём сообщить, сочинить непрерывную повесть

от изначальных времён до моей, современной эпохи.

 

Прежде воды, и земли, и над миром висящего неба

было всё массой сплошной, вся природа была однородной –

Хаосом, проще сказать. Вместо мира огромная груда

тяжких, инертных семян, из которых рождаются вещи,

всё заполняла собой безобразно и негармонично.

Не появлялся Титан, пробегая лучами по миру,

парой недавних рогов не светилась растущая Феба

и не висела Земля, укреплённая в синем пространстве

равным объёмом сторон, и над кромкой растянутой суши

влажные руки свои не тянула ещё Амфитрита.

После возникла земля, появились и море, и воздух –

суша, однако, тряслась, и по морю нельзя было плавать,

воздух был света лишён. Было сложно удерживать форму,

всё воевало со всем, потому что в единственном теле

холод боролся с теплом, влага сухости сопротивлялась,

мягкое с твёрдым дралось, а имевшее вес – с невесомым.

Бог ту борьбу прекратил, вдохновляемый лучшей природой.

Землю он с небом развёл, сделал разными сушу и волны,

поднял прозрачный эфир над окружностью плотного неба,

все элементы разъял, из незрячей сумятицы вывел,

и упорядочил мир, и устроил его соразмерно.

Сила огня поднялась, не имея достаточно веса,

выше окатных небес и над куполом их укрепилась.

Воздух взлетел за огнём, лишь немного его тяжелее,

ниже повисла земля, из материи сложена плотной,

грузная весом своим, а по ней и вода заструилась,

мир наполняя собой и пространство земли обтекая.

Так обустроил всё бог, кем бы ни был он, и мирозданье

поровну распределил, и структуру надёжную создал.

Чтобы земля не была неуклюжей и неравнобокой,

начал работать он с ней и скатал её в крупную сферу.

Волнам велел он восстать и при помощи быстрого ветра

все берега обойти и всю землю собою окутать.

Создал он также ручьи, и пруды, и озёра, и реки,

рекам же дал берега, уводящие к самому морю.

Частью речная вода утекает под землю, а частью

в синее море течёт и, достигнув широких просторов

более вольной воды, вместе с ней набегает на сушу.

Бог и поля разостлал, и долинам велел опуститься,

листья надел на леса и вознёс каменистые горы.

Небо устроено так: по два пояса справа и слева

(пятый по центру висит и пылает намного сильнее).

Для соразмерности бог разделил точно так же и землю,

вот потому и земля обладает пятью поясами.

В центре никак не прожить, этот пояс избыточно жарок.

Два утопают в снегу. Два оставшихся к жизни пригодны,

смешан там холод с огнём, создавая умеренный климат.

Воздух висит над землёй, потому что огня тяжелее,

но легковесней воды, та же весом земле уступает.

Бог и туманы навёл, облака распушил, и прибавил

громы, которые нас ужасающим звуком пугают

и при поддержке ветров производят сверкание молний.

Слишком усилить ветра не угодно создателю мира

(он и теперь-то с трудом заставляет их повиноваться,

каждый ведь очень силён и в своём направлении дует,

чтоб разорвать этот мир – таково разногласие братьев).

Эвр отошёл на восток, в Набатейское царство, к Авроре,

к Персии, к дальним горам, озаряемым утренним солнцем.

Запад и те берега, что в лучах предзакатных теплеют,

ближе к Зефиру лежат. В семь Трионов и Скифию вторгся

холод несущий Борей, а просторная суша напротив

скрыта всегда в облаках и туманах дождливого Австра. 

Сверху заполнил всё бог невесомым и светлым эфиром –

это чистейший эфир, от земного осадка свободный.

Только лишь бог разделил мирозданье на равные части,

как занебесная высь озарилась мерцаньем созвездий,

освобождённых теперь от покровов густого тумана.

Чтобы по всем областям расходилось дыхание жизни,

формы и звёзд, и богов овладели небесным пространством,

засеребрились моря, получившие рыбные стаи,

звери пошли по земле, полетели по воздуху птицы.

Не было лишь одного – существа и священней душою,

и совершенней умом, чтобы царствовать над остальными.

Так был рождён человек. Он божественным семенем вырос

волею бога в земле. А, возможно, с эфира спустившись,

в чреве земля принесла семена ей знакомого неба.

Сын же Япета смешал эту землю с водой дождевою

и человека слепил, форме властных богов подражая.

Смотрят животные вниз, но творец наградил человека

вверх устремлённым лицом и глазами, летящими в небо,

и захотел, чтобы он запрокидывал голову к звёздам.

Так получила земля, лишь недавно груба и безвидна,

странные формы людей, и от этого преобразилась!

Первым был век золотой. Не имел никаких он законов,

сам, по природе своей, совершенствуя веру и право.

Не было страха тогда, и слова на табличках из бронзы

не угрожали ничем, и просители не трепетали

перед глазами судьи, и в защите никто не нуждался.

Чтобы на мир посмотреть, не срубали сосновые рощи,

с гор не таскали стволы и не мчались по синему морю.

Кроме родных берегов, люди больше ничьих не видали.

В кольца обрывистых рвов города ещё не были сжаты,

медь не прямилась трубой и кривыми рогами не гнулась,

не было шлемов, мечей. Не имея и мысли о войске,

смертные жили везде, наслаждаясь приятным досугом.

Без принужденья земля отдавала свои урожаи,

лемех не ранил её, и под плугом она не стонала.

Нравилась людям еда. Насыщались они земляникой

прямо в лесах и горах, собирали кизил и арбутус,           

рвали с колючих ветвей фиолетовую ежевику,

и урожай желудей с крон Юпитера мягко стрясали.

Вечно стояла весна, и Зефиры спокойным дыханьем

грели бутоны цветов, а сажать их никто и не думал.

Плодоносила земля, не изранена лемехом плуга,

и отдыхала сама, и колосьями густо белела.

Реки по миру вились, молоком и нектаром журчали,

мёд золотисто стекал по зелёному скальному дубу.

После того, как Сатурн был отправлен в тоскующий Тартар,

миром Юпитер владел, и серебряный век зародился.

Хуже он золота был, но желтеющей меди ценнее.

Прежнюю нашу весну сделал более краткой Юпитер,

зиму и лето привёл, и добавил неравную осень,

так что, весну сократив, он четыре периода создал.

Воздух тогда заблестел, раскаляясь от сильного жара,

стали на крышах домов удлиняться от ветра сосульки.

Строили люди дома (это были сначала пещеры,

и углубления чащ, и корою покрытые ветви).

Злаки Цереры тогда проросли на распаханных нивах

и замычали бычки, хомутами придавлены в поле.

Бронзовый век наступил, это был уже третий по счёту,

яростней нравом своим и к сражениям более склонный,

но не злодейский ещё. А последний был веком железным.

Разнообразное зло в этот век наихудшей природы

вторглось, пронизало мир. Стыд, и правда, и вера пропали,

их заменили обман, вероломство, насилие, козни,

стали все души болеть отвратительной жаждой наживы.

Ветер надул паруса, хоть ещё мореходы не знали,

как управлять кораблём. На горах возраставшие сосны,

в синее море сойдя, по воде непривычной помчались.

Вышел в поля землемер, осторожной межой размечая

землю, природный наш дар, как сияние солнца и ветер.

Люди не только еду с верхней части земли добывали,

но разрывали её и в глубокой утробе копались,

чтобы богатства добыть, под покровом стигийского мрака

скрытые прежде от нас и несущие большее горе.

Вышло железо на свет, вышло золото, злее железа,

распространяла война и железом, и золотом гибель,

и многозвонную сталь в окровавленных пальцах сжимала.

Люди живут грабежом. Гость боится хозяина дома,

зятя пугается тесть, между братьями мало приязни.

Муж избивает жену, а жена свирепеет на мужа,

мачехи злобой кипят и отраву смертельную варят,

сын к звездочёту идёт, о кончине отцовской мечтая,

праведность побеждена, и последней из жителей неба

дева Астрея, скорбя, покидает кровавую землю.

Впрочем, высокий эфир вовсе не был земли безопасней –

позже в небесную высь, говорят, устремились Гиганты,

сделав ступени из гор, накидав их до самых созвездий.

Но всемогущий отец по Олимпу нещадно ударил

молнией, и Пелион опрокинул с придавленной Оссы.

Страшные трупы лежат, утрамбованы собственным весом,

но говорят, что Земля тёплой крови напившись, вернула

дух неживым сыновьям и, желая, чтоб в мире остались

воспоминанья о них, своему дорогому потомству

форму людей придала. Это племя, однако, всё так же

и презирало богов, и стремилось к ужасным убийствам,

всюду насилье творя. Ты узнал бы рождённых от крови!

Смотрит Сатурний на них с высочайшей дуги небосвода

и начинает стенать, мерзкий пир Ликаона припомнив,

бывший не очень давно и всемирно пока не известный.

Гнев закипает в душе, соразмерный Юпитеру-богу.

Он созывает совет. Приглашённые медлить не смеют.

В небе высоком есть путь, всем заметный при ясной погоде,

«Млечный» названье ему, он своей белизной обозначен.

Гости идут по нему к золотому дворцу Громовержца,

справа и слева от них проживают знатнейшие боги.

Настежь раскрыты врата. Посетители в город заходят.

Боги не высших кровей, те ютятся от центра подальше,

тут же лишь главная знать разместила великих Пенатов.

Если б я был посмелей, то такое чудесное место

я бы, конечно, назвал Палатином великого неба.

Чинно войдя во дворец, боги в мраморном зале расселись,

сел и Юпитер на трон, и на скипетр из кости слоновой

руки свои положил, а потом раза три, и четыре

страшной тряхнул головой, подвигающей землю, и море,

и сопряжение звёзд, и сказал в нескрываемом гневе:

«Так не болел я душой за владения дольнего мира,

видя, как сотнею рук хочет каждый гигант змееногий

землю мою захватить, а за нею присвоить и небо!

Это свирепый был враг. И однако вражда исходила

от одного лишь него, и один был источник у горя.

Ныне же этих людей, окружённых бурлящим Нереем,

всех я клянусь погубить! Пусть услышат и нижние реки

в рощах стигийской земли, как я только что в этом поклялся!

Было испытано всё, но участок, изъеденный язвой,

нужно мечом отрубить, чтоб здоровое тело не портить.

Есть полубоги у нас, есть и сельские боги, и нимфы,

фавны, сатиры в лесах, и в нагорных долинах сильваны.

Хоть недостойны они обитать вместе с нами на небе,

я им всю землю отдам и позволю там жить безопасно.

Боги высоких небес! Разве вы оправдаете смертных,

если меня самого, вместе с молнией, с этим вот жезлом,

подло подкравшись ко мне, Ликаон собирался прикончить?»

Начали все трепетать, жарким голосом требовать кары

для устроителей зла. Точно так же, когда нечестивцы

взяли на ум погасить кровью Цезаря римское имя,

был человеческий род потрясён таковым преступленьем,

похолодела земля, и от ужаса мир содрогнулся!

Ценишь не менее ты, славный Август, чем ценит Юпитер,

преданность ближних своих. Он и голосом, и мановеньем

ропот богов прекратил, и везде тишина воцарилась.

Не торопясь подождав, пока стихнет гудящее эхо,

начал Юпитер опять разворачивать воспоминанья:

«Кару преступник понёс, вы заботу об этом оставьте!

Впрочем, я вам расскажу, что он сделал и как был наказан.

Слух мой наполнила весть о бесславии этого века.

Чтоб опровергнуть её, я с вершины Олимпа спустился,

начал повсюду ходить, божество в человеческом теле.

Долгая речь мне нужна, чтобы мерзости все перечислить,

что я видал на земле. Были слухи приятнее правды!

Вот пересёк я Менал, весь в берлогах зверей кровожадных,

дальше Киллену прошёл и прохладные сосны Ликея,

и повстречался потом с неприветным аркадским тираном

в городе хмуром его, когда небо уже посерело.

Знаки я дал, что я бог – люди начали сразу молиться.

Рядом стоит Ликаон и смеётся над их благочестьем,

ну а потом говорит: «Докажу я вам быстро и просто,

что этот бог – человек, и сомнений уже не оставлю!»

Спящего гостя хотел той же ночью зарезать хозяин –

так вот свою правоту негодяй доказать собирался!

Царь не доволен и тем! У него был заложник молосский,

он бедолаге тому распорол острым лезвием горло,

и, не дождавшись ещё, чтобы судороги прекратились,

в чане полтела сварил, а полтела на углях изжарил.

Блюдо на стол он принёс, я же молнией, блещущей мщеньем,

сразу обрушил дворец на достойных злодея Пенатов!

Тот, испугавшись, бежит. Оказавшись на тихой поляне,

что-то желает сказать, но лишь тягостный вой испускает.

Пенится бешеный рот, и гоняется царь за стадами,

рвёт, убивает овец, наслаждается пущенной кровью.

Шерсть уже вместо одежд, руки в лапы уже превратились,

волком становится он, сохраняя отчасти свой облик –

та же на нём седина, то же злое лица выраженье,

так же мерцают глаза, и свирепость в характере та же.

Рухнул единственный дом, но как много ещё остаётся!

Всё протяженье земли подчинилось Эринии дикой!

Ты заподозрить бы мог, что там заговор общий устроен.

Всех уничтожить пора! Таково моё мнение, боги!»

Часть одобряет слова, и Юпитера тем вдохновляет,

часть, ничего не сказав, ограничивается кивками.

Но истребленье людей всем приносит немало печали,

кто-то вопрос задаёт, если люди навеки исчезнут,

как будет выглядеть мир, кто же будет воскуривать ладан

и не желает ли бог, чтобы звери повсюду бродили?

Всем вопрошавшим его (он заранее знал, как поступит)

царь превосходных богов запрещает бояться и прочит

новых, чудесных людей, непохожих на род предыдущий.

Бог собирался уже бить по землям извивами молний,

но испугался и сам, что священный эфир запылает

от змеевидных огней и небесная ось возгорится.

Бог вспоминает и то, что ему напророчили судьбы –

море сгорит, и земля, и чертоги небесные вспыхнут,

и пострадает весь мир, многотрудная эта громада.

В сторону бог отложил связку молний, работу Циклопов,

кару другую избрав – утопить человечество в море,

смертные ливни послать со всего необъятного неба.

Он Аквилона убрал и в пещерах Эоловых  запер,

с ним и другие ветра, прогонявшие тёмные тучи,

в небе остался лишь Нот. Расправляет он влажные крылья

и грозовое лицо покрывает смолистым туманом.

Льётся дождём борода, по сединам потоки струятся,

блещут во лбу облака, грудь и крылья водой истекают.

Нот зажимает в руке массу туч, нависающих низко,

и производится гром, и с высот низвергаются ливни.

В радужном платье своём собирает Ирида, Юноны

вестница, воду из рек и приносит питание тучам.

В поле хлеба полегли, земледелец молился напрасно,

тщетно потел, и пахал, и над плугом весь год надрывался.

Но истеченьем небес гнев Юпитера не успокоен,

брат  помогает ему, сам лазурный, как пышные волны.

Реки к себе он зовёт. Им, вошедшим под царские кровли,

быстрый даётся приказ: «Промедление нам неугодно!

Выплесните вашу мощь, распахните широкие двери

(вот что нам нужно теперь!), поскорей разломайте плотины,

дайте потокам бежать, отпустите тугие поводья!»

Так он приказывал им. Те бегут и ручьи выпускают,

и, направляясь к морям, начинают шипеть и кружиться.

В землю трезубцем своим разыгравшийся бог ударяет –

затрепетала земля, для движения рек распахнулась.

Нет никаких берегов, на поля устремляются реки,

всё затопляя вокруг – и сады, и стада на полянах,

и поселян, и дома, заодно и священные храмы.

Если какой-либо дом устоял перед этим несчастьем,

не был разрушен волной, то она по нему прокатилась,

крышу покрыла ему, повалила высокие башни.

Море и суша теперь перестали совсем различаться –

всюду сплошная вода, только море, безбрежное море.

Кто-то сидит на холме, кто-то едет в изогнутой лодке,

вёслами водит в полях, где недавно он плугом работал.

Этот над рожью плывёт и над крышей затопленной виллы,

тот же ловчится поймать серебристую рыбу на вязе.

Якорь застрял на лугу, принесённый случайным теченьем,

трётся изогнутый киль о лежащий под ним виноградник.

Там, где щипали траву, как положено, стройные козы,

ныне лениво лежат безобразные туши тюленей.

Странно толпе Нереид видеть рощи, дома, поселенья

и города под водой, а в лесах поселились дельфины,

вертятся в кронах густых и хвостами дубы сотрясают.

Плавает волк меж овец, жёлтых львов увлекает стремнина,

тигров уносит волной, сила молнии вепрю излишня,

и легконогий олень бьёт напрасно в потоке ногами.

Птица, устав и летать, и напрасно разыскивать землю,

крыльями вяло трясёт и беспомощно падает в море.

Долго бушует оно, погребая холмы под собою,

тяжкий вздымается вал и с вершинами горными спорит.

Всех поглотила волна, а немногих, кого пощадила,

те, не имея еды, в скором времени поумирали.

Ширь плодородной земли меж племён аонийских и Этой  –

та, что Фокида теперь – превратилась до времени в море,

стала сплошною водой и внезапно подёрнулась рябью.

Есть и крутая гора, две вершины несущая к звёздам,

имя горе той – Парнас, и собой подминает он тучи.

В лодочке Девкалион (всё вокруг покрывала пучина)

вместе с любимой женой к одиноким вершинам причалил,

стал поклоняться богам, не забыл и про нимф корикийских,

вещей Фемиде служил, все оракулы раньше имевшей.

Не было мужа тогда справедливей и лучше, чем этот,

не было чище жены, и богов так никто не боялся.

Видит Юпитер с небес, что вода растеклась над землёю,

что лишь мужчина один из несчитанных тысяч остался,

что остаётся одна, утонули же тысячи женщин –

нет на обоих вины, и бессмертных они почитают.

Бог разодрал облака, разогнать их велел Аквилону,

земли для неба открыл, а эфир – для пространства земного.

Море смирило свой гнев, поостыл и хозяин пучины,

бросил трезубец на дно и Тритона лазурного кличет.

Вынырнул мигом Тритон, показал свои плечи в ракушках

и, выполняя приказ, начал громкие, звонкие трели

раковиной выдувать, зазывая обратно в пучину

воды разнузданных рек. Инструмент поднимается полый,

скрученный по сторонам, становящийся шире и шире,

воздух вбирает в себя, берега наполняет звучаньем

с той и с другой стороны, там где Феб и встаёт, и садится.

Раковина голосит на губах бородатого бога,

капли текут с бороды, разлетаются сочные звуки –

слышат их громкий призыв и все земли, и синие волны,

и начинают везде успокаиваться, улегаться.

Море опять в берегах, ловит русло раздутые реки,

[снова мельчают ручьи, обнажаются прежние горы],

и убывает вода, и всё больше становится суши.

Вновь после долгого дня появляются заросли леса,

мокрые ветки висят, отливая густеющей тиной.

Стало быть, мир возвращён. Разглядев опустевшие земли,

тонущие в тишине, обратился к возлюбленной Пирре

муж её, Девкалион, проливая обильные слёзы:   

«Ты, о сестра, о жена, о одна лишь избегшая смерти,

делишь со мною и род, и отцовское происхожденье,

общая спальня у нас, а теперь и беда стала общей!

Сколько тут было людей! Посмотри на восток и на запад!

Ныне мы двое – толпа, остальных поглотила пучина.

Я не уверен ещё, что мы жизни свои сохранили.

Тучи какие, смотри! Я ещё содрогаюсь от страха!

Если бы злая судьба лишь тебя пощадила, бедняжка,

что бы ты делала тут? Как смогла бы одна это горе

переносить, без меня? Разве был бы тебе утешитель?

Я уверяю тебя – если ты утонула бы в море,

то и меня бы, жена, так же точно имело бы море!

Если б я мог воскресить все народы искусством отцовым,

сделать из глины тела и вдохнуть в них живущую душу!

Ну а теперь мы вдвоём – это всё, что от смертных осталось

(боги задумали так). Мы – последние люди на свете!»

И зарыдали они, а потом стали небу молиться –

вдруг им является мысль вопросить и священный оракул.

Быстро они собрались и подходят к волнам кефисийским,

волны ещё не чисты, но уже возвращаются в русло.

Люди, воды зачерпнув, на одежду и голову брызнув,

стали разыскивать храм благодатной, священной богини.

Вот и покинутый храм. На карнизах его и на крыше

мох неприглядный висит, и давно алтари не дымятся.

Прямо к ступеням пройдя, перед ними супруги простёрлись

и, от почтенья дрожа, целовали холодные камни,

эти слова говоря: «Если трогают небо молитвы,

если суровость богов хоть немного смягчиться способна,

знание нам предложи, снисходительнейшая Фемида,

как нам людей воскресить, как помочь бездыханному миру!»

Жалко богине людей. Говорит: «Отойдите от храма

и распустите плащи, ваши головы ими покройте,

чтобы бросать за плечо кости матери вашей великой!»

Смертные изумлены. Пирра, первой нарушив молчанье,

чуть ли не плача, твердит, что не выполнит волю богини.

Губы у Пирры дрожат. Разве можно тень матери мёртвой,

кости её разбросав, ужасающе так опозорить?

Припоминают приказ, тайносложие слов повторяют,

вместе пытаясь понять, что же именно им повелели.

Сын Прометея даёт утешение Эпиметиде:

«Либо наш ум слабоват, либо слышанный нами оракул

полностью благочестив и преступного не предлагает.

Мать – это наша земля, ну а камни в земле, словно в теле,

можно костями считать. Нам лишь камни бросать приказали!»

Но Титанида молчит, хоть и тронута мыслями мужа,

то сомневаясь, то нет. Слишком сильно приказом богини

оба они смущены. Впрочем, что за беда попытаться?

Вместе они отошли, распускают узлы на туниках,

мокрые камни берут, а потом за плечо их бросают.

Если б не древность молвы, кто бы ей в наше время поверил?

Камни уже не тверды, постепенно утратили жёсткость,

начали гнуться слегка, разворачиваться, изменяться.

Вскоре они возросли, очень сильно уже размягчились,

начали вид принимать, соответствующий человеку,

но не готовый пока, так что эти стоящие камни

напоминали ряды неотделанных мраморных статуй.

Там, где налипла земля и осталась потопная влага,

всё это дышит сырым, претворяется в мышцы и кожу,

сами же камни тверды, и они обращаются в кости,

вены же в теле камней в новом теле собой остаются.

Вскоре по воле богов изменились ожившие камни.

Те, что разбрасывал муж, превратились в мужчин, а другие,

те, что бросала жена, переплавились в женское тело.

Вот потому мы сильны и привычны к тяжёлой работе –

можно по нам доказать, из чего мы на свет появились.

После земля создала и других разнородных животных,

следуя воле своей. Влага в почве нагрелась под солнцем,

ил и болотная грязь от жары размягчились и вздулись.

Множество разных семян, что в земле находились намокшей,

начали бурно расти, словно дети у матери в чреве,

и, наконец, родились, принимая свой собственный облик.

Так с увлажнённых полей отступающий Нил семиустый

в древние русла свои возвращается и оставляет

солнцем протопленный ил, а потом земледельцы находят,

множество мелких существ, если почву сохой потревожат.

Кто-то возникнуть успел, кто-то начал за это же время

лишь появляться на свет, но ещё не оформился в целом.

Видят ещё иногда, что какие-то части у твари

начали жить и дышать, а какие-то илом остались.

Влага и солнце вдвоём всё живущее в мире зачали –

всё, что живёт на земле, от смешенья того происходит.

В битве огня и воды влажный пар возникает, и он-то

все существа создаёт, несогласное сделав согласным.

Значит, как только земля, оставаясь достаточно влажной,

солнцем нагрета была и от сильной жары залучилась,

вышли из ила на свет бесконечные виды животных,

и допотопных ещё, и таких, что явились впервые.

Хоть не хотела земля, но пришлось ей, Пифон превеликий,

также родить и тебя. Стал ты ужасом новых народов –

столько пространства горы огибал ты извивистым телом!

Луком владеющий бог, посылавший смертельные стрелы

только в пугливую цель – по увёртливым сернам и козам,

чуть ли не полный колчан истощить на тебя соизволил,

яд из чернеющих ран целой тысячей стрел выпуская.

Чтобы с теченьем веков слава подвига не истощилась,

бог состязание ввёл. Это были священные игры –

память о змее храня, их назвали «Пифийскими» люди.

Ежели в беге, в борьбе, в состязании на колеснице

юный атлет побеждал, он дубовым венком награждался.

Не было лавра ещё, и для юношей длинноволосых

брали от Феба венки из любых зеленеющих веток.

Дафна, Пенеева  дочь, стала первой избранницей Феба,

это не случай слепой, но лишь гнев Купидона устроил.

Молвил Делиец ему, слишком гордый недавней победой,

видя, как возится тот, на свой лук тетиву надевая:

«Не надорвись, мелюзга! Только мне по плечам эта ноша!

Я лишь умею стрелять! Уложу хоть и дикого зверя,

хоть и любого врага! Посмотри! Победил я Пифона,

вот он лежит на земле! Сколько югеров  он покрывает

брюхом заразным своим! Как он стрелами густо утыкан!

Ты же довольствуйся тем, что ты факелом водишь под сердцем,

воспламеняя любовь, и не трогай чужое искусство!»

Мальчик Венеры в ответ: «Лук твой, Феб, всё на свете пронзает,

мой же пронзит и тебя! В той же мере, в какой всё земное

меньше, чем боги небес, ты мне славой своей уступаешь!»

Так он сказал, и рассёк беспокойными крыльями воздух,

и без усилий взлетел на тенистое темя Парнаса,

снял стрелоносный колчан, две стрелы разнородные выбрал:

первая губит любовь, а вторая её вызывает.

(Что вызывает любовь – золотая, с блистающим жалом,

ну а другая тупа – у неё наконечник свинцовый.)

Этой свинцовой стрелой бог поранил Пенееву нимфу,

а золотою стрелой поразил костный мозг Аполлона.

Обе души сметены: та – любовью, а та – отвращеньем.

Девушка мчится в леса, и, добычу свою нагоняя,

радуясь шкурам зверей, с незамужней тягается Фебой.

[Носит повязку она, чтобы волосы не развевались.]

Многие сватались к ней, но она женихов отвергает,

резво от брака бежит, по лесам бездорожным блуждает,

что Гименей, что любовь, что замужество – нет ей заботы.

Часто отец говорил: «Задолжала ты зятя мне, дочка!»

Часто отец говорил: «Ты должна мне и внуков, родная!»

Та же, считая в душе брачный факел почти преступленьем,

огненной краской стыда заливая прекрасные щёки,

шею отца обхватив напоёнными лаской руками,

шепчет: «Отец дорогой, дай мне девством ещё насладиться!

Это когда-то давно разрешил и Диане родитель!»

Тот уступает мольбам, но твоя красота запрещает

эти мечты воплотить – с красотою они несовместны.

Феба снедает любовь. Он желает на Дафне жениться,

брак предвещает себе, но оракулом сам же обманут.

Как стебельки на жнивье зажигаются пламенем пышным,

ежели путник пройдёт и свой факел случайно опустит,

или же бросит его, увидав розовеющий воздух,

так вот пылает и бог. Из груди вырывается пламя, 

горечь бесплодной любви подслащается тщетной надеждой.

Смотрит на девушку бог, видит беглые кудри на шее.

«Что если их причесать?» Видит оба мерцающих глаза,

словно две дальних звезды. Видит губы, а просто их видеть

невыносимо ему. Хвалит пальцы, и кисти, и локти,

хвалит и плечи её, обнажённые наполовину.

Лучшее скрыто от глаз. Но стремительней лёгкого ветра

нимфа уносится прочь, а несчастный её призывает:

«Нимфа, молю, подожди! Дочь Пенея! Ведь я не опасен!

Нимфа! От волка овца, ото льва олениха так мчится,

стая голубок бежит от орла на трепещущих крыльях,

каждого гонит свой враг! На тебя же любовь нападает!

Горе! Смотри, не споткнись! Ты поранишь колючками ноги,

не заслушившие бед, я же буду во всём виноватым!

Как же тут много камней! Да не мчись так! Пожалуйста, тише!

Сдерживай, сдерживай бег! Я и сам буду медленней гнаться!

Я ведь тебе не пастух! Не хожу я, лохматый и дикий,

с толщами блеющих стад! От кого ты бежишь, ты не знаешь,

вот потому и бежишь! Мне и Дельфы покорны, и Кларос,

Тенедос весь подо мной, Патарейское царство мне служит!

Мне сам Юпитер – отец! Я могу раскрывать всё, что в мире

было, и будет, и есть! Я гармонией струн обладаю!

Меткие стрелы мои, но другая стрела, ещё метче,

ранила сердце моё – до сих пор пустовавшее сердце!

Я медицину открыл, я зовусь благодетелем смертных,

сок заживляющих трав подчиняется мне совершенно!

Горе! Не лечат любовь никакие волшебные травы,

всем помогают они, лишь целителю нет исцеленья!»

Хочет он больше сказать, но Пенейя дрожит, убегает

и покидает слова вместе с тем, кто слова произносит.

Бег украшает её. На ветру обнажается тело,

бьющий навстречу поток поднимает, взбивает одежды,

локоны пышных волос и уже шелестят, и взлетают.

Бег обострил красоту. Юный бог расточать увещанья

больше не может, увы! Подстрекаемый волей Амора,

мчится он в полную мощь и почти настигает беглянку.

Так же, когда галльский пёс видит зайца в пустующем поле,

сразу к добыче один, а другой к избавлению мчится,

пёс уже близко совсем, вот уже достаёт он клыками,

вытянув морду свою, мельтешащие задние лапы,

заяц не знает ещё, избежит ли распахнутой пасти,

и невозможным рывком вновь и вновь от неё ускользает,

мчатся так нимфа и бог: этот быстрый надеждой, та – страхом.

Богу сподручней лететь на невидимых крыльях Амора.

Девушке отдыха нет. Над спиной нависает охотник,

дышит на пряди волос, обрамившие влажную шею.

Нет больше силы бежать! Побледнела смертельно наяда,

воздух глотает, кричит: «Разверзайся, Земля, поскорее!

Тело моё поглоти, приносящее столько мучений!»

[Еле живая, кричит, обращаясь к потокам Пенея:]

«Ты помоги мне, отец, если ты божеством обладаешь!

Тело, причину страстей, ты теперь погуби превращеньем!»

Лишь отзвучали слова, как всё тело её цепенеет,

холмики мягких грудей покрываются тонкой корою,

волосы вьются листвой, вместо рук изгибаются ветки,

резвая прежде стопа повисает медлительным корнем,

прячет верхушка лицо, но мерцает его красотою.

Любит по-прежнему Феб. Он ладонью по дереву водит,

чувствуя прежнюю грудь, как она под корою трепещет.

Ветви руками обняв, он целует, как тело любимой,

дерево – впрочем, оно отстраняется от поцелуев.

Бог, наконец, говорит: «Хоть пойти за меня ты не сможешь,

всё же ты будешь моей! Стану листьями лавра отныне

волосы я обрамлять, и колчан украшать, и кифару!

Спутник лацийских вождей, ты участвовать будешь в триумфах,

слышать победную песнь и процессии длинные видеть!

Будешь ты Августов дом охранять неусыпнейшим стражем

с той и с другой стороны, и дубовый венок в середине!

Юной моей голове с неостриженными волосами

будешь ты вечно нести изумрудные почести листьев!»

Кончил Пеан говорить – и едва сотворённые ветви,

кажется, лавр наклонил, головой шелестящей кивая.

Знаешь, в Гемонии  есть окружённая лесом долина,

Темпе – вот имя её. Из-под Пиндовых скал  вытекая,

крутится пенный Пеней, поднимающий шумным паденьем

дымчатый тонкий туман, на широкие тучи похожий,

и увлажняет леса, уходящие в самое небо,

и утомляет собой всё вокруг, а не только долину. 

Это и дом, и приют, и покои великого бога.

Сидя в пещере своей, глубоко проникающей в скалы,

рекам и нимфам речным раздаёт он свои повеленья.

Местные реки бредут, не совсем понимая, что делать –

то ли отца поздравлять, то ли молвить слова утешенья:

Сперхий, река тополей, а за ним Энипей беспокойный,

после седой Апидан, и Амфрис  непроворный, и Эас,

дальние реки пришли. Кто куда по земле разбегаясь

и уставая затем, все они возвращаются в море.

Инаха  нет среди них. Он укрылся в глубокой пещере,

плачем устроил потоп и, несчастнейший, стонет надрывно,

больше не видя Ио. Где она? Наслаждается жизнью

или же к манам  ушла? Бог нигде свою дочь не находит –

значит, и негде ей быть! Как бы худшего не приключилось!

Вышел Юпитер за ней, от отцовской реки отходящей.

«Девушка! – вымолвил ей – ты достойна Юпитера-бога,

вот уж тому повезёт, кто с тобою возляжет в покоях!

Спрячься под сенью ветвей! (Там и правда лесок был тенистый.)

Солнце стоит высоко, в самом центре лазурного свода!

Если боишься одна к норам диких зверей отправляться,

будь безопасна со мной! Я тебе не божок простолюдный,

жезл я небесный держу и вот этой могучей рукою

яростный гром создаю и пыланье блуждающих молний!

Не убегай от меня!» Та бежит и по пастбищам Лерны,

и по лиркейским полям,  обрамлённым цепочкой деревьев.

Бог же на землю навёл очень плотный туман, и беглянке

путь совершенно затмил, и схватил её, и обесчестил.

Смотрит Юнона с небес, переходит глазами на Аргос –

тень облаков, будто ночь, городские окраины скрыла.

Это не пар от реки и не влага распаханной нивы.

Стала богиня искать, но супруга нигде не находит,

чувствует сердце подвох, наполняется ум подозреньем.

Нет в небесах никого. Говорит: «Либо я ошибаюсь,

либо наносят мне вред.» Соскользнула с вершины эфира,

встала на самой земле, облакам отступить приказала.

Сразу почувствовал бог приближение милой супруги

и поскорей превратил Инахиду в холёную тёлку.

Сколько и в ней красоты! Эту тёлку Сатурния хвалит,

хоть не желает хвалить, и, доверчивость изображая,

спрашивает, чья она, и откуда, и стада какого.

Чтобы отца не нашли, сочиняет Юпитер, что тёлку,

мол, породила земля. Подари мне, Сатурния просит.

Как же теперь поступить? Отдавать – бессердечно, оставить –

лишь подозренье навлечь. Стыд подругу отдать убеждает,

разубеждает любовь. Был бы стыд пересилен любовью,

но в таковом пустяке отказать и сестре, и супруге

было бы странно весьма. Показалась бы тёлка не тёлкой.

Девушка в дар отдана. Но, характер Юпитера зная,

чует богиня обман, опасается новой уловки –

так призывается страж, сын Арестора, преданный Аргус.

Глаз у него целых сто. Голова вся усыпана ими.

По двое эти глаза открывает он и закрывает,

и потому-то всегда продолжает своё наблюденье.

Как бы тот страж ни стоял, он глядит на Ио неотрывно,

полностью видит Ио, даже если совсем отвернётся.

Днём позволяет пастись, а когда опускается солнце,

то запирает её с недостойной верёвкой на шее.

Бедная щиплет листву и горчащей травой заедает,

спит на холодной земле, часто даже травой не покрытой,

воду пахучую пьёт, испещрённую пятнами тины. 

Руки в мольбе протянуть к неусыпному Аргусу хочет,

но не имеется рук, и до Аргоса не дотянуться.

Жалобы есть у неё – вместо них раздаётся мычанье,

[звуков боится своих, свой же голос её ужасает.]

Как-то она подошла к незабвенным Инаховым волнам,

где так любила играть, но, увидев своё отраженье,

морду и пару рогов, испугалась и прочь побежала.

Видят наяды её, видит Инах её и не знает,

кто это. Вслед за отцом и за сёстрами бедная ходит,

близится, ластится с ним, восхищённые слушает речи.

Инах седой протянул ароматной травы ей, а тёлка

лижет ладони отцу, драгоценные руки целует,

слёзы по морде текут. Если б только она говорила,

стало понятно бы всем, что случилось и как её имя.

Вместо того на песке начертала копытом две буквы –

так рассказала она про кошмар своего превращенья.

«Горе мне!» – Инах кричит, обнимает жемчужную шею,

виснет на стройных рогах, ну а тёлка ревёт безутешно.

«Горе мне! – стонет старик. – Не тебя ли я, дочка, повсюду,

как сумасшедший, искал? Не найти тебя было бы лучше,

чем вот такую найти! Ты молчишь и не можешь ответить

на восклицанья мои! Ты одно только можешь – всей грудью

громко и тяжко стонать! Мне мычанием ты отвечаешь!

Что же я был за глупец! Спальню, факел тебе я готовил,

зятя хотел привечать, а потом любоваться и внуком!

В стаде пасётся твой муж, да и сына ты в стаде получишь!

Я не могу эту скорбь даже смертью моею закончить!

Богом быть вредно, увы! Двери смерти всегда на засовах,

не исчезает беда, но в душе остаётся навеки!»

Так причитает старик. Вскоре Аргус пришёл звездоокий,

дочь оторвал от отца и увёл на другие поляны,

сам же на гору взошёл и сидит, всё вокруг озирая.

Высший правитель богов злоключенья своей Форониды

больше не мог выносить. Он Плеядой рождённого сына

вызвал к себе и сказал, чтобы Аргуса тот уничтожил.

Без промедления сын вынул пару крылатых сандалий,

жезл усыпляющий взял, нахлобучил дорожную шляпу

и полетел в мир людей от Юпитеровых цитаделей.

Крылья и шляпу он снял, только жезл чудотворный оставил.

Облик пастуший приняв, он ведёт по окрестным полянам

стадо украденных коз, на свирели прекрасно играет.

Аргус, Юнонин слуга, зачарованный странным звучаньем,

крикнул: «Эй ты, паренёк! Посиди тут со мною на камне!

Лучшего пастбища нет, пастухам же – приятственней тени!»

Атлантиад  и присел, и пустился в беспечные речи,

стал на свирели играть из тростинок, увязанных вместе,

чтобы бессонным глазам нанести пораженье дремотой.

Борется с музыкой страж, хочет мягкие сны пересилить –

множество глаз уже спит, остальные пока что лучатся.

Спрашивает про свирель (ведь недавно лишь метод открыли

воском тростинки скреплять), как же всё-таки это открыли.

Бог отвечает: «В горах, где Аркадия стынет от ветра,

прямо на склонах живут нонакринские  гамадриады.

Дали наяде одной благозвучное имя – Сиринга.

Та ускользала не раз от бегущих за нею сатиров

и разноликих богов, обитателей тёмного леса

и плодородных полей, лишь одной ортигийской  богине

делом и девством служа. Опоясана, словно Диана,

всех бы могла обмануть и Латонией точно казаться,

если б не лук роговой. Лук всегда золотой у богини.

Путали всё-таки их. Как-то нимфа с Ликея спускалась,

Пан же, в сосновом венке, из игольчатых веток сплетённом,

так обращается к ней…» А теперь нужно было поведать,

как умолял её Пан, как она по лесам убегала

и оказалась потом рядом с тихим, песчаным Ладоном,

ей преградившим побег, и любимых сестёр попросила,

жительниц этой реки, дать ей внешнюю форму другую,

Пан же Сирингу схватил, но в объятьях своих обнаружил

просто болотный тростник, а не тело пленительной нимфы.

Пан сокрушённо вздохнул. В тростнике заблудившийся воздух

тоненький звук произвёл, так на жалобный голос похожий.

Музыкой этой пленён, увлечён интонацией сладкой,

Пан говорит: «Хорошо. Будет музыка нашим союзом!»

Соединив тростники ароматными дольками воска,

бог изготовил свирель и назвал её именем нимфы.

Но не продолжен рассказ. Как заметил Киллений, у стража

позакрывались глаза, их свечение сон затуманил.

Сразу же бог замолчал и немного усилил дремоту,

жезлом волшебным своим прикасаясь к опущенным векам.

Вынув изогнутый меч, он ударил по согнутой шее,

близко к самой голове, и отбросил залитую кровью

голову прочь от себя, бок высокой скалы обагряя.

Аргус, ты мёртвый лежишь. И какой же ты был многоглазый!

Сотня блистающих глаз уступила единственной ночи.

Бережно все их собрав, дочь Сатурна украсила ими

птицу ручную свою, сделав хвост её пышным и звёздным.

Гневом богиня горит и Эринии повелевает

образом жутким своим арголидской соперницы сердце

и помышленья смутить! Ей потом исколола богиня

жалами слепней всю грудь и помчала по белому свету.

Нил, оставался лишь ты самым дальним пределом скитаний.

Тёлка достигла тебя, преклонила колени на берег,

всё ещё тяжко дыша, запрокинула потную шею,

к звёздам лицо подняла (лишь лицо у неё поднималось)

и в неизбывной тоске, заглушая мычанье слезами,

стала как будто молить, чтоб Юпитер прервал её муки.

Шею супруги обняв, просит бог, чтоб она перестала

бедную нимфу пытать: «Беспокоиться больше не надо,

впредь не доставит она ни малейших тебе огорчений!»

Вымолвив эти слова, призывает в свидетели Стикса.

Стала богиня добреть и вернула страдалице прежний,

непотревоженный вид. С её тела сбегают ворсинки,

в череп уходят рога, сфера глаза становится уже,

сильно сжимается рот, возвращаются плечи и руки,

вместо коровьих копыт появляются женские пальцы.

Тёлка пропала совсем, от неё белизна лишь осталась.

Счастлива службой двух ног, поднимается нимфа, но только

боязно ей говорить, чтоб мычание вновь не услышать.

Губы отвыкли от слов и работают слабо и робко.

В лён облачённый народ  служит ей, как славнейшей богине.

Время прошло, говорят, и Эпафа  затем породило

семя Юпитера в ней. Как и матери, строили храмы

сыну по всем городам. Был ему близким другом сын Солнца,

сверстник его, Фаэтон. Как-то путь преградил он Эпафу

и не хотел уступать, похваляясь отцом своим, Фебом.

Ну Инахид и вспылил: «Ты безумен, что матери веришь!

Зря ты гордишься отцом! Он тебе не отец, понимаешь?»

Побагровел Фаэтон, но, стыдом подавив раздраженье,

к матери сразу пошёл, повторил речь Эпафа Климене.

«Мать, ещё больше страдай оттого, что, рождённый свободным,

гневаясь, я промолчал! Нас обоих теперь оскорбили!

Что же мне было сказать? Как подобную ложь опровергнуть?

Если, как ты говоришь, я возрос от небесного корня,

дай доказательство мне, что я право на небо имею!»

Он подошёл и обвил материнскую шею руками,

ради своей головы, ради Меропа, ради венчальных

факелов милых сестёр об отце умоляя поведать.               

Было бы трудно решить, что́ Климену сильней взволновало –

вал Фаэтоновых слов или гневная горечь обиды.

Руки к лазури подняв и на солнце прекрасное глядя,

мать говорит: «Я клянусь этим диском, горящим лучами,

громко клянусь тебе, сын, что вот он, кто нас видит и слышит,

тот, кого видишь и ты, тот, кто сферу земли согревает –

Солнце – что он твой отец! Если я отвечала неправду,

пусть от меня он уйдёт, пусть я света уже не увижу!»

Труд небольшой для тебя – посещенье отцовских Пенатов.

Дом, где восходит отец, с территорией нашей граничит.

Если кипишь ты душой, то езжай и всё сам разузнаешь!»

Затрепетал Фаэтон, предложение матери слыша,

радостно прыгнул в седло и, умом устремляясь к эфиру,

край эфиопов своих, край индийцев своих загорелых

резво, легко пролетел и к восходу отцовскому прибыл.