Барбара Полонская представила переводы двух очень лаконичных, но глубоких стихотворений белорусского поэта-новатора, классика белорусского верлибра, литературного переводчика и эссеиста Алеся Рязанова.

Первое из них можно рассматривать как образец минималистичной многозначной лирики, где через простой обиходный предмет – красные рукавички – раскрываются философские и эмоциональные смыслы. Многоточия и паузы создают интонацию недосказанности в этом написанном верлибром стихотворении. Такая форма позволяет сконцентрироваться на чистоте образов. Рукавички, которые в универсальном контексте вообще и в белорусской культуре в частности (особенно красные, праздничные), могут быть символом пары – единства, тепла, защиты – в стихотворении очеловечены, и одна теряет другую. Но красные рукавички сохраняют духовную связь. Стихотворение говорит о том, что даже в состоянии «отравы в душе и отравы в теле» остается точка опоры: красная рукавичка под подушкой – огонек жизни, который спящий герой хранит в себе.

Стихотворение «Промелькнувшее» написано трехстопным анапестом, и в нем через попытку поймать ускользнувшую мысль раскрывается тема времени и ценности неуловимого. Любовь возникает к неизвестному, ускользнувшему, недостижимому: беглянка-мысль олицетворена, наделена женским живым характером. Интересно, что если в традиционной поэзии главное – поймать вдохновение, то у Алеся Рязанова ценность представляет факт ускользания. При этом есть надежда и готовность ждать постижения упущенного мига.

Эта надежда объединяет оба стихотворения в диптих, а в их переводах на русский язык Барбара Полонская нашла точные языковые и смысловые эквиваленты при сохранении ритмического рисунка каждого и верности их образам.

Это перевод начала цикла юмористических, саркастических и лаконичных эпиграмм-пародий на великих мыслителей и писателей, каждая из которых отличается виртуозностью каламбура. Юмор строится на знании биографий и произведений, а также слабостей персонажей. Оден использует английскую фонетику и многозначность слов как основной инструмент, что делает задачу переводчика критически сложной: нужно передать и факт, и шутку, и формальное изящество.

Будучи талантливым и опытным переводчиком, Владимир Корман полностью отказался от попытки перевести каламбуры буквально: вместо этого он предложил новую поэтическую систему для русского языка, имитирующую дух оденовских эпиграмм и соответствующую ироничному тону Одена. Он не переводит английские шутки, а сочиняет новые, построенные на русских смысловых ассоциациях, например: Данте – Оден использует итальянскую фразу для рифмы (peachy/amici). В переводе: Беатриче/кличе – нельзя/друзья. Каламбур – изобретательная русская интерпретация оденовской иронии над платонической любовью Данте. Название поэмы де Фриза «Xylem&Phloem» (древесина и дуб) переводится прямо, т.к. шутка в контрасте «ботаник/поэзия».

Спасибо Владимиру Михайловичу за отвагу взяться за непереводимое и создание остроумную, узнаваемую «оденовскую форму» по-русски.

По мнению российского переводчика Григория Кружкова, сила поэтического слова британской поэтессы Флоренс Маргарет Смит, известной как Стиви Смит, заключается в её раскованной и неподражаемо своеобразной интонации. Её поэтическому голосу свойственны и весёлое отчаянье, и язвительная меланхолия. Некоторые критики на этом основании сравнивают Стиви Смит с Эмили Дикинсон – не по манере письма, а по психологическому архетипу. На этом же основании они делают вывод о том, что в английской литературе XX-го столетия Стиви Смит является одной из наиболее выдающихся и самобытных поэтесс.

Стихотворение «Миссис Симпкис» – яркий образец этого неповторимого стиля: внешне простая манера повествования скрывает трагикомический абсурд. Муж обратившейся к спиритизму миссис Симпкинс кончает с собой, потому что для него перспектива вечности в кругу семьи – настоящий кошмар. Отношение к теме смерти в стихотворении без мистического трепета, а напротив – с насмешкой. За видимой простотой также скрывается высмеивание человеческих попыток убежать от скуки жизни.

Сильная сторона перевода – передача тона и иронии. Дух говорит банальности, а реакция мужа комически ужасна. «Болячки» и «проблемы с деньгами» звучат очень по-бытовому в устах фальшивого призрака, а образ «белее ваты» сохраняет эффект внезапного испуга. Финал хорошо передает социальное падение героини. Перевод читается с интересом и смешит в нужных местах.

Стихотворение построено на диалоге двух персонажей: романтически настроенного собеседника и прагматичного реалиста. Первый слышит и видит поэтические образы (звуки музыки, пасторальные сцены, ангельское пение, церковный звон, возлюбленную), а второй каждое явление объясняет прозаическими деталями крестьянского быта (хрюканье, мычание и гогот, лесная баба). Основной прием противопоставления образов и их прозаических эквивалентов – антитеза с использованием анафорических вопросов («Hörst du nicht …»). Фольклорные мотивы придают стихотворению национальный колорит и связь с народной песней. Риторический вопрос в финале подчеркивает драматизм и незавершенность спора – романтик обращается к другу с горьким вопросом: не будет ли и его самое сокровенное чувство осмеяно как фантазия? В этом кульминация конфликта: если раньше иллюзии касались внешнего мира, то теперь под угрозой внутренний мир героя.

Игорь Белавин удачно использует просторечия («хряки», «поганцы», «хор свинячий») для передачи контраста между восторженными вопросами романтика и уничижительно насмешливыми ответами реалиста. Сохранена песенная природа подлинника, «бабка-лесовиха» выразительно рисует немецкую «Waldweib». Финальная реплика передана с той же долей горечи и сомнения, что и в оригинале – без упрощения или пафоса. Перевод выполнен с уважением к оригиналу и любовью к русскому языку.

Название стихотворения задает очень популярную в немецком романтизме тему о мистическом двойнике человека, встреча с которым предвещала смерть или безумие. Это психологическая и экзистенциальная драма, композиционно развивающаяся в три этапа нарастания жуткого осознания: первая строфа – спокойное описание места, вторая – встреча с фигурой двойника, третья – кульминация, обращение к двойнику – это не призрак, а прошлое «я» героя, застывшее в моменте страдания. Дом, стоящий на том же месте – это ловушка памяти, в которую попадает герой. Традиционный символ тайны и поэзии в романтизме – Луна – выполняет в стихотворении функцию прожектора, без всякого сочувствия являя истину, какой бы ужасной она ни была. Прошлая боль не ушла бесследно, материализовавшись в двойника. Это драма неразрывности прошлого и настоящего, когда человек превращается в призрака самого себя.

Стихотворение входит в цикл «Die Heimkehr» («Возвращение на родину», 1823-1824 гг.) и известно прежде всего благодаря музыкальной интерпретации Франца Шуберта в сборнике «Schwanengesang». По-русски романс исполнялся Ф.И. Шаляпиным (в переводе И. Тюменева).

В переводе Наталии Корди хорошо передана атмосфера стихотворения: ночь, одиночество, ужас встречи с двойником. Выразительные эпитеты задают мрачную тональность. Строка «С ужасом вижу себя в чужаке» точно передает суть психологического шока. Перевод выполнен с пониманием поэтики Гейне и, кроме того, он идеально ложится на музыку Шуберта. Яркие образы этого стихотворения в переводе на русский язык легко ложатся на слух.

 

Небольшое, но очень емкое стихотворение, в котором мотивы ухода из жизни, равнодушия природы к боли, стирающейся смертью, и отчаянная просьба о «знаке» в память перенесенных страданий – оставить зарубку в вечности, чтобы спасти смысл своей боли. Это не просто лирика, а горькое размышление об абсолютной, космической несправедливости, заключающейся в том, что даже память о страдании стирается бесконечностью. В оригинале название стихотворения – Krzywda – это персонифицированное зло и фальшь, антипод правды. Конец кривды парадоксально оборачивается концом жизни. Многоточия создают эффект затухающего голоса. Стихотворение построено на контрасте полноты жизни в образе поющего сада и наступающей всеобъемлющей пустоты. Лесьмян создал стихотворение на грани молитвы и богоборчества.

В переводе А.В.Флори точно передано мрачное, меланхолчное и философское настроение оригинала: чувство усталости, боли («муки», «раны», «живая боль») и вопрос об искуплении «ужаса умиранья». Найдены очень удачные поэтические формулы («сад стозвонный», «вешка в маре», неологизм «светозаря») – лексика создает особую «лесьмяновскую» атмосферу, придавая тексту эпическую глубину. Но интонация в переводе более жесткая и мужественная: там, где у Лесьмяна усталое многоточие, в переводе чеканная формула («Чтоб отдохнуть навек – и жизнь переживем») – в ней более активное, почти волевое отторжение мира, более стоическая позиция. В финале невероятно сильный, физиологичный и страшный образ. Лесьмян элегантнее и абстрактнее говорит о «следах ран». В переводе же дан жуткий, телесный процесс тления. Переводчик добавил в стихи своей крови и своей боли, оставив при этом перевод в том же смысловом поле, что и оригинал.

Пронизывающая сила Лесьмяна – в превышающей пределы мыслимого смелости поставить все на одну карту – на проверку самой возможности любви в момент ее полного отрицания. Представленное стихотворение пронзительно своей бездонной глубиной, в которой надежда и отчаяние сливаются в одно.

Надежда у Лесьмяна – не утешение, а последнее, отчаянное дерзновение. Она зарождается даже не вопреки сомнению, а прямо внутри него, как ядро. Она, как последний аргумент, в контексте жалобы на вечное отсутствие Бога звучащий как вызов, отчаянный акт воли: не «я верю», а «я решаю верить, чтобы проверить». Она же – и форма сомнения. Весь этот «допрос»: «Где ты был?» «Вместе или порознь?» – не отрицание, а пытка надеждой, чтобы получить ответ, вырвать подтверждение любви. Сомнение – не цинизм, а напряженное ожидание. Вопрос о совместной гибели – апогей этой парадоксальной надежды. Это надежда не на спасение от гибели, а на со-присутствие в гибели, не на жизнь, а на то, что любовь сильнее небытия – метафизическая, трагическая и безвыходная надежда.

Экспрессивный перевод Александра Косиченко сохраняет главный экзистенциальный вопрос и интонацию Лесьмяна, хотя и добавляет в нее местами торжественности. В оригинале Бог на кресте – изможденный страдалец. В переводе образ, отсылающий к терновому венцу и царской багрянице. Он красив, но он конкретнее и величественнее лесьмяновского «померкшего» – ощущение опустошения замещается символом страстей. Но вопрос «Ты со мной или нет?» звучит в переводе так же остро, как и в подлиннике.

Адресат этого сонета – Папа Григорий XVI (понтификат 1831 – 1846 гг.), а тема – описание папского герба, переходящее в язвительную характеристику самого понтифика.

В первой части производится добросовестное описание герба (звезды, шляпа, шнуры, кисти, чаша, комета, птицы). Имитируется взгляд профана, который видит только внешние детали. Рассказчик отказывается от высоких толкований символики, прибегая к ложному самоуничижению, и тут же дает свое простонародное толкование, уничтожающее всю красивую геральдическую символику и обнажающее истинную природу папской власти – насилие и грубую силу. Сонет построен на тройном контрасте между торжественностью герба, красивыми значениями и финальными «шишками с клещами» – тройная папская тиара и пародия на скрещенные ключи Святого Петра.

Григорий XVI был противником либеральных реформ, модернизации и национально-освободительного движения в Италии. При нем ужесточилась цензура, усилилась власть клерикалов, подавлялись восстания. Белли, проживший всю жизнь в папском Риме, прекрасно знал эту атмосферу. Сонет – не просто шутка над гербом, а политическая эпиграмма: за геральдическими символами стоит реальность репрессий.

Очередной представленный фрагмент перевода книги «Метаморфоз» Овидия – образец профессиональной и вдумчивой работы с классическим текстом: он демонстрирует высокую филологическую культуру и стихотворное мастерство. Чисто выдержан ритм, благодаря чему строфы звучат плавно и величественно.

15-я книга «Метаморфоз» занимает особое место в поэме – это ее философский и идейный финал, в котором через уста Пифагора излагается универсальная философская система, объясняющая принцип вечной изменчивости. Знаменитая «Речь Пифагора» – смысловое ядро поэмы, в котором со страстью убежденности звучит призыв к вегетарианству как следствию уважения к воплощенным душам. Анафоры, риторические вопросы, градации придают философской проповеди яркость и силу

15-я книга – это философское завещание Овидия, римского поэта, вписавшего современную ему империю в вечный круговорот природы. Перевод очень точно передает многомерность оригинала.

Поздравляю Владислава Некляева с завершением грандиозного труда!