КНИГА ПЯТНАДЦАТАЯ

 

Спрашивают между тем, кто же выдержит ношу такую,

кто же такому царю подходящим наследником станет?

И назначает молва, предвозвестница истины, Нуму.

Мало ему понимать содержанье сабинских  обрядов –

большего требует ум и желает скорей напитаться

знанием сути вещей, осмысленьем законов природы.

Этой заботой влеком и покинув родимые Куры,

прибыл он в город один, оказавший приём Геркулесу.

Там он спросил, почему побережье Италии стало

местом для греческих стен, и на это один долгожитель,

знавший былые дела, отвечал: «Если верить легенде,

как-то Юпитеров сын, захвативший быков иберийских,

благополучно доплыл до Лакиния  по Океану.

Стаду позволив бродить и ощипывать нежные травы,

сам он по мысу пошёл повидаться с великим Кротоном,

в дом его, милый гостям. Отдохнув от суровой работы

и собираясь уйти, гость промолвил: «Тут будет построен

город потомков твоих.» Это слово пророческим стало.

Ми́скел  родился на свет, кровный сын Алемо́на, аргосца,

наижеланный богам среди живших в то самое время.

Встав над постелью его, отягчённого сном непробудным,

палиценосец  изрёк: «По камням протекающий Эзар

в дальних краях отыщи, дорогую отчизну покинув!»

Если же тот не пойдёт, много страшных угроз прозвучало.

Этим и кончился сон, растворилось видение бога.

Алемонид уж не спит, молчаливым умом воскрешает

всё, что он видел во сне, и противится высшему слову.

Бог приказал уходить, а закон уходить воспрещает,

и полагается смерть, если кто-нибудь сменит отчизну.

Вот золотой головой в Океан погружается Солнце,

вот и плотнейшая Ночь головой поднимается звёздной.

Бог возникает опять, повторяются предупрежденья,

слышится больше угроз, если юноша не подчинится.

Он уж напуган совсем и готов для отцовских пенатов

новое место найти. Поднимается в городе ропот,

и нарушитель идёт отвечать за своё преступленье.

Дело всем ясно вполне, и свидетелей даже не нужно.

Юноша, в грязном плаще, руки к небу воздел и воскликнул:

«Ты, заслуживший эфир, дважды шесть величайших деяний

давший земле! Помоги! Ты ведь начал моё преступленье!»

Древний обычай велел счётом камешков, чёрных и белых,

и осуждать, и прощать. Как всегда, и теперь поступили –

камешки каждый принёс, вынося приговор безотрадный,

чёрный ручей зашуршал, в беспощадную урну полился.

Перевернули её, чтобы счёт провести, но внезапно

прямо у всех на глазах чёрный цвет превращается в белый!

Тем и закончился суд, и воздействием сил Геркулеса

Алемонид был спасён. Благодарность Амфитриониду

он воздаёт и плывёт, при попутном дыхании ветра,

по Ионийским волнам, рядом с лакедемонским Тарентом.

Си́барис пройден уже, а потом и Нерет салентинский,

следом Туринский залив, и Немес, и засеянный Япиг.

Все эти земли пройдя, берегами дробящие море,

реку он Эзар нашёл, судьбоносное устье увидел.

Рядом гробница была, и священные кости Кротона.

Ми́скел там город воздвиг и назвал его в память о мёртвом.

Вот что твердила молва, подкрепляя старинные слухи

об италийской земле, новым городом обогащённой.»

Жил там самосец один. И царей он покинул, и Самос.

Выбрал изгнание он, презирая тиски тирании.

Был он способен умом возноситься в далёкое небо

и приближаться к богам. Он их видел прозрением сердца,

а не усилием глаз, ограниченных нашей природой.

Все на земле обозрев и умом, и усердием духа,

начал учить он людей, молчаливых и ошеломлённых.

Он говорил и о том, как возник этот мир необъятный,

и о причинах вещей, и о том, что́ есть бог и природа,

как появляется снег, и откуда сверкание молний,

и, если гром в небесах, там Юпитер гремит или ветер,

что потрясает землёй, что за правило движет созвездья,

что ещё скрыто от нас. Поедание мяса животных

первый он стал осуждать, разомкнув свои губы речами,

чтобы учился народ. Он учился, но не изменялся.

«Эй, человеческий род! Прекращайте едой нечестивой

тело своё осквернять! Есть и фрукты, и яблоки спеют,

падают сами с ветвей, виноград набухает на лозах.

Сладкие травы растут, можно овощи брать сколько хочешь

и размягчать на огне. Молока вас никто не лишает,

благоухает и мёд, порождённый цветущим тимьяном.

Так ведь богата земля! Сколько пищи здесь миролюбивой!

Сколько прекрасных пиров без убийства и кровопролитья!

Звери на мясе живут, но и эти не все, между прочим:

конь, и отары овец, и коровы траву поедают.

Кто необуздан умом, кто свиреп, как армянские тигры,

и кровожадные львы, а ещё и медведи, и волки,

тот на ужасном пиру наслаждается мясом и кровью.

Что за негоднейший труд – потроха набивать потрохами,

жадное тело питать переваренным телом другого,

жизнь продлевая себе, потому что другой умирает!

Сколько богатства кругом, сколько пищи земля производит,

лучшая из матерей! Ты же скорбные раны наносишь

зубом свирепым своим, подражая привычкам Циклопов,

и неспособен унять, неспособен хотя бы немного

алчный живот усмирить, предвкушающий чью-то погибель!

В древности был у нас век, золотым называемый ныне,

полный древесных плодов, благодатный обильем растений,

пищу давала земля, наши губы не пачкались кровью.

Птицы, летая вверху, не боялись распахивать крылья,

заяц бежал по полям, не сжимаясь от вечного страха,

за легковерье своё на крючке не топорщилась рыба.

Не был коварным наш мир, и никто не страшился обмана,

всем было жить хорошо. Но, к несчастью, нашёлся какой-то

смертный, не знаю, какой. Захотев демонической пищи,

плотью набил он живот и своим злодеяньем ужасным

путь к преступленью открыл. Нагревали сначала железо

кровью свирепых зверей. Вот и были бы этим довольны!

Я согласиться готов, что зверей, убивать нас готовых,

можно и нам убивать, не вредя своему благочестью,

только останки зверей не должны мы использовать в пищу!

Этим всё зло началось. Говорят, что свинья самой первой

смерти была предана, потому что, изогнутой мордой

роясь на хлебных полях, урожай долгожданный губила.

После заклали козла, объедавшего Вакховы лозы,

чтобы ему отомстить. За провинность казнили обоих.

Овцы, а ваша вина? Стадо мирное, нужное людям,

сладостный белый нектар полным выменем вы отдаёте,

и предлагаете шерсть, чтобы мягкую делать одежду –

так неужели вы нам не полезнее жизнью, чем смертью?

Чем провинились волы, существа без обмана, без козней –

как вы невинны, просты, сложены для тяжёлой работы!

Как же беспамятен тот и богатства полей недостоин,

кто отпрягает свой плуг и топор нечестивый заносит

над земледельцем своим, разрубая прилежную шею,

стёртую стольким трудом, столько раз помогавшую в поле

жёсткие комья равнять, чтобы снова оно колосилось!

Мало и этого вам! Совершая такое злодейство,

вы приписали его и верховным богам, полагая

смертью трудяги-бычка им великое счастье доставить!

Жертва, прекраснейший зверь, абсолютно лишённый изъяна

(вот как вредит красота!), в блеске лент, в золотых украшеньях

мирно идёт к алтарю, непонятные слышит молитвы,

чует, как между рогов насыпают ячмень, за который

жертва пахала сама, а потом ей вонзается в горло

нож, отражённый в ковше и заметный ещё до удара!

Сразу же ей потроха из хрипящей груди вырывают,

смотрят и смотрят на них, чтобы мысли бессмертных разведать.

И до того человек одержим непотребством, что смеет

этим свой рот набивать! Умоляю вас, остановитесь!

Ум обратите ко мне и послушайте добрых советов!

Мясом убитых волов услаждая голодное нёбо,

знайте, что прямо сейчас вы жуёте своих земледельцев!

Движет уста мои бог, я за движущим богом направлюсь,

Дельфы мои отворю, обнажу и глубины эфира,

духом сломаю печать на таблицах возвышенной мысли!

Буду великое петь, мудрецам неизвестное прежним,

скрытое долго от нас. Как полезно притронуться к звёздам,

и познавать высоту, и отсталую землю покинуть,

и унестись в облака, и на мощные плечи Атланта

встать и глядеть на людей, преходящих, лишённых рассудка,

знающих только испуг, только страх неминуемой смерти,

чтобы их так убеждать, раскрывая им логику судеб:

«Род перепуганных душ, весь пронизанный холодом смерти!

Что ты боишься теней, и бесплотных названий, и Стикса,

и сочинений певцов, и страшилищ обманного мира?

Вашим телам всё равно – что дымиться в огне погребальном,

что истлевать от годов. Нет мучения в том никакого!

Душам нельзя умереть. Покидая развалины тела,

все возвращаются в мир, чтобы в новых домах поселиться.

Помню я сам про себя, что я был Панфоидом Эвфорбом

в годы Троянской войны, и что грудь мне однажды пронзило

тяжкое жало копья в столкновении с младшим Атридом.

Сам я мой собственный щит, ношу левой руки моей прежней,

в храме Юноны узнал, когда в Аргосе был, у Абанта.

Да, изменяется всё – но не гибнет. И дух наш блуждает,

ходит сюда, и туда, от животных идёт к человеку,

снова к животным идёт, но исчезнуть ему невозможно.

И, как податливый воск принимает всё новые формы,

но остаётся собой, каждый раз изменяя свой облик,

так и душа, я учу, постоянно собой остаётся,

хоть переходит она из одной оболочки в другую.

Вы благочестье души не губите стяжанием чрева

и прекратите, молю, души тварей, родные вам души,

грубо из тел исторгать! Вашу кровь не питайте их кровью!

Раз уж я сел на корабль и мой парус наполнился ветром,

я вам скажу, что ничто в мироздании не бесконечно.

Всё в этом мире течёт, всё имеет блуждающий образ.

Даже и время само непрерывным потоком несётся

прочь, как любая река. Ни река не застынет на месте

и ни струящийся час. Как волна подгоняется новой,

сзади бегущей волной, и переднюю гонит собою,

так же бегут и года, одинаковым, плавным движеньем

и обновляются им. То, что было, прошло, а что будет,

не наступило ещё. Каждый миг настоящего – новый.

Видишь ты, как в небесах завершённые ночи светлеют,

как наступает восход, заменяющий плотную темень.

Цвет не один у небес, когда ночью усталые твари

не шелохнувшись лежат – и когда Люцифер выезжает

на белоснежном коне, и является Паллантиада,

чтобы расцвеченный мир передать пробуждённому Фебу.

Красен божественный щит, выходя из глубин подземелья,

красен и вечером щит, уходящий обратно под землю.

Впрочем, в зените он бел, потому что природа эфира,

лучшая по веществу, от нечистой земли убегает.

Форма Дианы ночной, не способная не изменяться,

каждую новую ночь то становится тоньше и тоньше,

то начинает расти, возвращаясь к окружности полной.

Что ж? И тебе невдомёк, что у года четыре отрезка,

что разделяется год, как и срок человеческой жизни?

Год этот нежен весной, совершенно похож на младенца,

пьющего лишь молоко. Вся природа вокруг зеленеет,

гнётся некрепкой травой, поселян услаждает надеждой.

Всё зацветает вокруг, и кормящее поле лучится

пышной волной лепестков, но листочки пока не окрепли.

Вскоре проходит весна, превращается в жаркое лето,

в юношу, полного сил. Никакого нет времени краше,

жарче, полнее огнём, изобильнее и плодородней.

Осень потом настаёт, с постепенно слабеющим пылом,

очень мягка, и спела, и виски у неё серебрятся.

Вот ковыляет зима, леденящая душу старуха,

либо совсем без волос, либо в редких серебряных лохмах.

Также и наши тела изменяются без остановки.

То, чем мы были вчера и чем стали сегодня, тем завтра

больше уже нам не быть. Семенами мы были когда-то,

лишь обещаньем людей, в чреве матери нашей скрываясь.

Нами умелой рукой управляет природа, и чтобы

плод не сжимался внутри, не растягивал женское чрево,

нас выпускает она из привычной темницы на волю.

Выйдя из чрева на свет, поначалу бессилен младенец,

но постепенно, как зверь, поднимается на четвереньки

и понемногу, дрожа, всё ещё на нетвёрдых коленках,

резко встаёт во весь рост, напрягая упругие жилы.

Он уже быстр и силён, пролетает беспечная юность,

вот уж и зрелость прошла, и закатная старость крадётся,

и по наклонной тропе человек устремляется к смерти.

Этим скольжением вниз уменьшаются прежние силы.

Плачет и старый Милон, видя некогда мощные руки,

крупными комьями мышц подходившие для Геркулеса,

как они дрябло висят. Плачет горестно и Тиндарида,

в зеркале видя себя, всю седую, в глубоких морщинах,

думая: «Ну и зачем люди дважды меня похищали?»

Время, глотатель вещей, и ты тоже, завистница-старость,

вы разрушаете всё, и всё сущее жадно жуёте,

и совокупность вещей обрекаете медленной смерти.

Не постоянно и то, что «стихиями» мы называем.

Слушайте! Я расскажу, как и этим даны перемены.

Вечный наш мир заключён в четырёх плодотворных стихиях.

Пара – земля и вода – тяжела и под собственным весом

медленно падает вниз. А другую, неплотную пару

сверху не давит ничто, и она поднимается выше –

воздух она и огонь, ещё более лёгкий, чем воздух.

Все они разделены, но становятся всеми вещами,

всё образуют собой. Так способна земля истончаться

и становиться водой, а вода, в свой черёд истончаясь,

тянется воздухом вверх, и тот воздух, когда растеряет

свой остающийся вес, в самый тонкий огонь превратится.

Но возвращаются все, соблюдая обратный порядок:

снова плотнеет огонь, из него получается воздух,

тот же густеет водой, а вода уплотняется в землю.

Нет неизменных стихий, и природа, весь мир освежая,

лепит и лепит из них постоянно всё новые формы.

В мире не гибнет ничто, вы уж можете этому верить.

Всё лишь меняет свой вид, и «родиться на свет» означает

больше не быть, чем ты был, «умереть» же единственно значит

больше не быть, чем ты стал. Вещи могут, возможно, носиться

эта туда, та сюда – но их сумма всегда постоянна.

Не сохраняет ничто свой однажды воспринятый облик,

в этом уж я убеждён. Давний век золотой, постепенно

веком железным ты стал, и судьба стольких мест изменилась!

Видел я сам, как земля, что когда-то была самой плотной,

стала морскою водой, видел я и ракушки в пустыне,

а на вершине горы находили заржавленный якорь.

Там, где долина была, в наши дни растекаются волны,

и от потопа гора погрузилась в глубокое море.

Топкая жижа болот заменяется жаркой пустыней,

ну а засушливый край увлажняется свежим болотом.

Здесь выпускает ручьи, там ручьи закрывает природа,

сколько исторгли воды стародавние землетрясенья,

сколько стремительных рек отступило потом, обмелело!

Так поглощается Лик, утекая в разверстую землю,

но возрождается вновь, принимая другое обличье.

Так богатырь Эразин то уходит под землю, то плещет

по арголидским полям. Говорят, что и Миз, устыдившись

прежних своих берегов, утомившись от прежнего русла,

новую землю нашёл и был назван иначе – Каи́ком.

Густо течёт Аменан, в сиканийских песках извиваясь,

а иногда, истощён, и слабеет, и пересыхает.

Был и Анигр питьевым, а теперь до воды его даже

и не дотронешься ты, потому что двойные кентавры

(если поэты не лгут) кровь смывали там после того, как

палиценосный герой, Геркулес, обстрелял их из лука.

Разве и скифский Гипан, исходящий из горной долины,

ранее сладкий на вкус, не испорчен солёной водою?

Также Антисса была, был и Фарос, и Тир финикийский

волнами окружены. Ни один из них ныне не остров.

Люди в былые века населяли сплошную Левкаду,

ныне же море кругом. Я слыхал, доводилось и Занкле

частью Италии быть, пока море не смыло границы

и в середину волны не поставило часть континента.

Если в Ахею пойдёшь и поищешь там Гелику с Бурой,

их под волнами найдёшь. Моряки там охотно покажут

в синей воде города́, их склонённые стены и башни.

Вспомним Петфеев Трезен. Там поблизости можно увидеть

холм, без деревьев, крутой. Он когда-то был ровной долиной,

ну а теперь стал холмом, ведь (ужасно рассказывать это)

дикая сила ветров, заключённая в тёмных пещерах,

долго на волю стремясь, долго сделать желавшая выдох

и улететь в небеса, но ни трещины не обнаружив,

чтобы темницу пробить и скорее умчаться оттуда,

стала долину вздувать, как и мы надуваем губами

либо пузырь мочевой, либо шкуры козлов двоерогих.

Многое можно сказать, что народу полезно усвоить,

я вам добавлю ещё. Разве влага всё новые формы

перестаёт принимать? Разве в полдень, Аммон рогоносный,

ты не студёный поток, а под утро и вечер – горячий?

Нам говорят, что дрова зажигают водой афаманцы 

ночью, когда от луны остаётся лишь тоненький месяц.

Есть у киконов  река. Если пить из неё, начинают

внутренности каменеть, и вода обращает всё в мрамор.

Есть на границе у нас две реки – Сибарида и Кратис,

волосы, вымыты в них, янтарём или золотом станут.

Но удивляет сильней то, что жидкости есть, от которых

может и самый наш ум, а не только лишь плоть, измениться.                             

Кто же из нас не слыхал о злосчастной воде Салмакиды,

об эфиопских прудах? Если кто-то воды их напьётся,

либо беситься начнёт, либо сном позабудется тяжким.

Кто же в Клитории был и воды ключевой там отведал,

тот избегает вина и водой наслаждается чистой.

Чем-то сильна та вода, что с нагретым вином несогласно,

либо, как там говорят, врачеватель, сын Амифаона,

вылечил буйных Претид, применяя заклятье и зелье,

а недопитый раствор опрометчиво выплеснул в реку,

и неприятье вина в той реке навсегда и осталось.

А линкестийский поток,  тот имеет обратное свойство:

если испить из него, хоть и просто один лишь глоточек,

будешь качаться весь день, словно чистым вином опоился.

Место в Аркадии есть (предки звали его Фенеоном),

странный течёт там ручей. Ночью надо его опасаться,

ночью вода там вредна, с появленьем же солнца безвредна.

Множество рек и озёр получают различную силу.

Было когда-то давно, что Ортигия  плавала в море,

движется разве она? Как пугали Арго Симплегады,

громко сшибаясь во мгле, исторгая солёные волны!

Обе застыли теперь, и пройти только ветру мешают.

Этна, вулкан и гора, отворившая серные жерла,

будет пылать не всегда, и пылала она не всё время.

Если живая она, то нужны ей отверстия в теле,

чтобы огонь выдыхать, и отверстий таких очень много.

Может гора их менять, закрывая своим сотрясеньем

часть этих жарких путей, а другие взамен открывая.

Если сойдутся ветра и в глубоких пещерах заплещут,

примутся камни сшибать и материю ими тревожить,

полную пылких семян, то обильно посыпятся искры,

вспыхнет ужасный огонь, а потом всё опять охладится.

Если же пламя горит, смоляным истеченьем питаясь,

если же мелким дымком возгорается жёлтая сера,

пищи такому огню, что была бы достаточно тучной,

вскоре не будет хватать, и, конечно, не сможет природа

долго себя прокормить – этой пищи не хватит навеки,

так что, теряя еду, потеряет природа и пламя.

Люди в Паллене живут, это гиперборейская область.

Могут они, говорят, оперением лёгким покрыться,

нужно лишь им девять раз окунуться в Тритонскую заводь.

Правда ли это? Как знать! Ходит слух, что ещё и скифянки,

зельями тело облив, превращаются так же искусно!

Если мы веру должны проверять установленным фактом,

разве ты не замечал, что тела, разлагаясь на солнце,

через какие-то дни оживают скопленьями тварей?

Туши убитых быков закопай на недолгое время

(многие делали так), и увидишь, как тухлое мясо

пчёлам рожденье даёт. По примеру родителей пчёлы

трудятся в поле весь день, чтоб свою заработать награду.

Труп ратоборца-коня порождает воинственных шершней.

Рака речного поймай, и клешни отсеки ему обе,

всё остальное зарой, а потом из погибшего тела

выйдет на свет скорпион, угрожающий выгнутым жалом.

Гусеницы на ветвях, белой нитью обвившие листья

(знают селяне о том), превращаются в бабочек смерти,

в символы нашей души, высекаемые на гробницах.

В тине лежат семена для рожденья зелёных лягушек –

эти сначала без лап, но впоследствии те вырастают,

чтобы по заводи плыть. А потом, чтобы также и прыгать,

задние лапы растут и становятся больше передних.

Ну а комочек живой, из медведицы только рождённый,

даже и вовсе не зверь. Мать оближет его, и он сразу

станет обличьем своим не неё совершенно похожим.

Не замечал разве ты, что зародыши пчёл медоносных

в шестиугольных домах нарождаются вовсе без формы,

и лишь в дальнейшем у них появляются лапы и крылья?

Птица Юноны, павлин, распускающий хвост многозвёздный,

молниеносный орёл, гордый символ Юпитера-бога,

рой Кифереиных птиц – и павлин, и орёл, и голубки –

кто догадаться бы смог, что они из яйца вылезают?

Думают люди ещё, что сгнивает в гробу позвоночник,

мозг же спинной не гниёт, но змеёй уползает на волю.

Множество тварей живых из других появляется тварей.

Впрочем, есть птица одна, что рождает себя. Ассирийцы

«Феникс» назвали её. Не плоды и не травы ей пища,

но многосочный амом и душистого ладана слёзы.

Эта, прожив пять веков, начинает гнездо себе строить

то на дубовых ветвях, то на темени трепетной пальмы,

служат орудьями ей чистый клюв и широкие когти.

Кассией  выстлав гнездо и соцветьями мягкого нарда,

бросив корицы туда, золотистую мирру добавив,

птица, усевшись в гнезде, умирает среди ароматов.

Ну а потом, говорят, появляется маленький Феникс

прямо из тела отца и живёт он такое же время.

Крылья с годами растут, и крепчает пернатое тело,

с кроны свою колыбель и гробницу отца поднимает

Феникс и быстро летит с тяжким грузом по лёгкому ветру

в Гиперионов предел  и, достигнув священного храма,

груз на пороге кладёт в приношение Гипериону.

Если, однако же, нам удивляться чему-то пристало,

то подивимся тому, как меняется телом гиена.

Та, что легла под самца, посмотрите – в самца превратилась!

Есть и ещё один зверь, поглощающий воздух и ветер

и принимающий цвет каждой вещи, которой коснётся.

Индия рысей дала, как трофей, лозоносному Вакху.

Мне говорят, их моча моментально становится камнем,

лишь покидает пузырь и по воздуху хлещет на землю.

Так же твердеет коралл, когда воздух к нему прикоснётся,

хоть эластичной травой изгибался коралл под волнами.

Прежде закончится день и коней измождённых в пучину

Феб до утра окунёт, чем я вам перечислю словами

всё, что меняет свой вид. Время тоже способно меняться,

это понятно без слов. Те народы крепчают, а эти

силу теряют свою. Троя мощной была, многолюдной,

кровь молодую свою десять лет проливала на землю,

ну а теперь, вся в пыли, нам являет одни лишь руины

и, вместо прежних богатств, опалённые кладбища предков.

[Спарта великой была, и могучие крепли Микены,

Кекроп  был славным царём, Амфион возводил цитадели.

Спарта ничтожна теперь, и Микены высокие пали.

Что от Эдиповых Фив, кроме имени, нам остаётся?

Чем, как не звуком пустым, и Афины Панди́она стали?]

Время пришло, говорят, вознестись и дарданскому Риму.

Он основанья кладёт у реки, в Апеннинах рождённой,

что называется Тибр, на фундаменте прочном и твёрдом!

Город всё больше растёт, изначальную форму меняя,

чтобы когда-нибудь стать повелителем целого мира!

Это пророки твердят, и гадатели всё подтверждают.

Помню, Энею сказал, в безнадёжности лившему слёзы,

вещий Гелен Приамид, когда Троя совсем погибала:

«Чадо богини! Услышь и прочувствуй мои предсказанья!

Троя падёт, но не вся! И ты тоже останешься целым!

К морю огнём и мечом избавительный путь пролагая,

ты унесёшь и Пергам, а земля, благосклонная к Трое,

примет её и тебя, и подарит вам новые нивы!

Вижу я город-гигант, возведённый фригийским потомкам,

больше такого нигде нет, и не было, да и не будет!

Много великих вождей основанья его укрепляют,

но господином земли станет он при потомке Иула  –

он же, когда проживёт на земле очень долгие годы,

то вознесётся в эфир, в бесконечные области неба!»

Всё я в уме сохранил, что узнал от провидца Гелена

пенатоносный Эней, и я радуюсь родственным стенам,

что возрастают они, что пеласгов  сломили фригийцы.

Впрочем, не следует нам отклоняться от заданной цели,

волю давая коням. Да, всё сущее форму меняет –

небо и всё, что под ним, и земля со всем тем, что под нею.

Также часть мира и мы. Обладаем не только мы телом,

но и летучей душой. Мы умеем вселяться не только

в плоть кровожадных зверей, но в стада травоядных животных.

Жить могут в этих телах души наших родителей, братьев

или же близких друзей, в нами связанных неким союзом –

нужно поэтому нам обращаться заботливо с ними,

не набивая живот отвратительной пищей Фиеста!

Разве не сможет пролить нечестивец и кровь человека,

если он режет ножом беззащитное горло телёнку,

если мычанья его в безразличные уши впускает?

Он и козлёнка убьёт, издающего детские крики,

шею и птице свернёт, хоть и сам ей подбрасывал зёрна!

Сколько отсюда идти до ужаснейшего преступленья?

Что ещё сделать потом? И какого злодейства достигнуть?

Пусть земледельствует вол и от старых годов умирает,

пусть помогает овца защищаться от злого Борея,

пусть и коза нам даёт молоком отягчённое вымя!

Выбросьте петли, силки! Позабудьте коварную ловлю!

Хватит обманывать птиц, липким клеем намазывать ветки!

Хватит оленей пугать, на деревьях развешивать перья! 

Больше не прячьте крючки в приносящей страдание пище!

Бейте опасных зверей, но не более! Кровью убитых

не наполняйте ваш рот! Поглощайте лишь добрую пищу!»

Сердце своё напитав и таким, и подобным ученьем,

Нума вернулся домой. Говорят, что его упросили

стать в государстве царём. Так он правил, весьма осчастливлен

нимфой, супругой своей,  и внимая разумным Каменам.

Он обучил свой народ проведенью священных обрядов,

дикие нравы смирил и к бескровным искусствам направил.

Умер от старости он, усладившись и жизнью, и веком.

Жёны, мужья, весь народ, населяющий Лаций, оплакал

Нуму. Одна лишь вдова покидает свой город и бродит

по арицийским лесам и мешает священным обрядам

плачем и стоном своим, и Диану Орестову сердит.

Боже ты мой! Сколько раз и леса, и озёра, и нимфы

предупреждали её, чтоб она воздержалась от плача,

и утешали её! Сколько раз и герой, сын Тезея,

ей говорил: «Не рыдай! Не одна ты на свете такая!

Меру в скорбях соблюдай! И с другими случались несчастья!

Вспомни о них – и терпи! Я тебя не хотел бы печалить

повестью жизни моей – но тебе помогу я, возможно.

Если вы слышали тут, как погиб Ипполит от коварства

мачехи злобной своей, оскорбившей доверчивость мужа,

ты удивишься едва ль, от меня получая признанье,

что Ипполит – это я. Так случилось, что дочь Пасифаи

тщетно манила меня опозорить отцовское ложе,

сильно желая того, а потом на меня всё свалила

(либо расправы боясь, либо мне той расправы желая).

Так я изгнанником стал. Мой отец меня выгнал безвинно,

и, будто мало ему, мне проклятие выкрикнул в спину.

Я же к Питфею, в Трезен горький ход колесницы направил,

и забелели уже клочья пены в заливе Коринфском,

как возмутилась вода, тёмно-синей горой изогнулась,

и начала разбухать, и мычанием полнить пространство,

и раскололась потом сверху донизу наполовину,

а из разорванных волн появляется бык рогоносный,

ширится мощная грудь, поднимаясь в уступчивый воздух,

хлещет вода из ноздрей, исторгается море из пасти.

Спутники стали дрожать, ну я оставался спокойным,

занят изгнаньем своим. К сожалению, кони погнали,

шеи воротят к волнам, навостряют проворные уши,

смотрят в упор на быка, ужасаются грозному виду,

прямо к утёсам бегут. Я уздечки держу, как умею,

пена струится по ним, я теряю контроль над конями,

и за поводья тяну, и всем телом назад отклоняюсь.

Впрочем, безумство коней не смогло бы меня пересилить,

если бы вёрткая ось на торчащий пенёк не наткнулась

и, разломившись на нём, колеса бы меня не лишила.

Я вылетаю плашмя! Ты бы видела, как на поводьях

виснут мои потроха, как на ось наплетаются жилы,

как разрывается плоть меж поводьями и колесницей,

как мои кости хрустят и как тело уставшую душу

пробует выкинуть прочь! Ты меня бы совсем не узнала –

всё, чем я некогда был, превратилось в огромную рану!

Нимфа, несчастья твои разве могут сравниться с моими?

Ты их посмеешь сравнить? Я видал беспросветное царство,

раны мои полоскал с бездыханной волне Флегетона!

Был бы я там и теперь, если б сын Аполлона искусный

к жизни меня не вернул своим снадобьем невероятным!

Делу помог и Пэан. Вопреки раздражению Дита,

чтоб, воскрешая меня, не усиливать горькую зависть,

Кинтия  в плотный туман моментально меня обернула

и, чтоб я жил на земле безопасно и без наказанья,

возраст прибавила мне и мой облик совсем изменила.

Думала долго она, предоставить ли Крит мне для жизни

или на Делос послать. Крит и Делос, однако, отвергнув,

здесь мне устроила дом, и забыть моё имя велела,

чтобы забыть и коней, так жестоко меня погубивших,

и говорила мне так: «Ты, кто некогда был Ипполитом,

Вирбием  будешь теперь, но душою останешься прежним.»

В этом леске я живу, став одним из вторичных бессмертных,

скрыт божеством госпожи, к окруженью её сопричислен.»

Повесть о горе чужом на Эгерию действует слабо.

У основанья горы повалилась она, зарыдала,

вся растекаясь в слезах, а сестра лучезарного Феба,

тронута скорбью её, охлаждает её, истончает

и превращает в ручей, ледяной, непрерывно журчащий.

Нимфы жалеют её, удивляется сын амазонки  –

слова не может сказать, как тот пахарь тирренский, который

ком судьбоносной земли на распаханном поле увидел,

он же катился вперёд, хоть никто к нему не прикасался,

и прекратил быть землёй, и по облику стал человеком,

и для вещаний раскрыл лишь недавно возникшие губы

(жители местности той называли пророка Тагетом, 

он же этрусков учил самый первый искусству гаданий);

Ромул был тоже смущён – ведь копьё, им вонзённое в землю

на Палатинском холме, шелестящей листвою покрылось,

и не металл острия, но естественный корень пустило,

это уже не копьё, это дерева мягкие ветви

тенью одели своей тех, кто рядом стоял и дивился;

так поразился и Кип, видя в речке рогатый свой облик

(да, он увидел его). Полагая, что это неправда,

пальцами трогал он лоб и касался того, что увидел,

и не топтался уже, понапрасну глаза порицая,

но триумфально пошёл, как врага одолевший воитель,

и обратился к богам, воздевая глаза и ладони:

«Боги высоких небес, чем бы ни было знаменье это,

если на счастье оно, пусть относится к людям Квирина,

если ж оно на беду, пусть меня одного лишь коснётся!»

Сделав из дёрна алтарь, Кип разводит огонь ароматный,

льёт из фиала вино, и отборных овец убивает,

на потроха их глядит, чтобы годы грядущие видеть.

Смотрит на те потроха и маститый гадатель тирренский,

видя предвестья побед и начатки деяний великих,

впрочем, нечётко пока. Переносит он острые взоры

с плоти убитых овец на рога предстоящего Кипа

и возвещает: «Царь Кип! Лишь тебе повинуется Лаций

и цитадели его, лишь тебе и рогам твоим славным!

Только не медли теперь и войди в городские ворота

быстро – так судьбы велят! Принят городом, будешь ты долго

в городе этом царить и получишь немеркнущий скипетр!»

Кип отвернулся тогда, чтобы города больше не видеть,

и, помрачнев, говорит: «Прочь! А! Прочь эти мысли прогонят

боги пускай от меня! Справедливей уйти мне в изгнанье,

чем превратиться в царя и собой осквернять Капитолий!» 

Кип созывает народ, собирает сенат седовласый,

прячет под лавром рога и встаёт на большущую насыпь –

дело бесстрашных солдат. Как велит стародавний обычай,

он поначалу богам совершает молитвы и молвит:

«Есть тут один человек. Если вами не будет он изгнан,

станет он вашим царём. Я его называть вам не буду.

Носит на лбу он рога! Прорицатель о нём возвещает,

что, если вступит он в Рим, то хомут вам достанется рабский!

В город вошёл человек, потому что открыты ворота,

я же ему помешал, хоть и нет никого, кто с ним был бы

связан теснее, чем я. Вы, квириты, его прогоните

или его в кандалы, если он слишком вреден, закуйте,

или пусть казнь прекратит удушающий страх тирании!»

Ропот поднялся в толпе, как в иголках растрёпанных сосен,

если там буйствует Эвр, как в потоках бурлящего моря,

если оно далеко и до слуха доносится гулко –

так зашептался народ, и один только голос раздался

в гуще глухих голосов и отчётливо вымолвил: «Кто он?»

Смотрят друг другу на лоб и рога возвещённые ищут.

Кип же опять говорит: «Что вы ищете, то перед вами!»

Сняв густолистый венок, под которым он голову прятал,

он открывает виски, обнажая два собственных рога.

Все опустили глаза, и задумались, и застонали,

тягостно было смотреть (да и кто бы в такое поверил?),

как унижался герой. Чтобы дальше его не порочить,

праздничный взяли венок и обратно на Кипа надели.

После собранье вождей, потому что ты город покинул,

столько почётной земли дало, Кип, тебе, сколько ты смог бы

плугом тяжёлым вскопать, понукая волов запряжённых,

прямо с начала зари до последнего лучика солнца.

Копия ж этих рогов, совершенно прекрасных по форме,

долго на бронзе ворот о былом волшебстве говорила.

Музы, поведайте нам, божества поэтической власти

(вы сохраняете всё, не покорны струенью столетий),

как с неширокой земли, окаймлённой течением Тибра,

в город священный пришёл исцеляющий сын Корониды.

Некогда горестный мор воздух Лация полнил заразой,

кровь становилась водой, и тела заболевших белели.

Стало понятно врачам, что усилия их бесполезны,

что медицина слаба, что болезнь побороть невозможно.

Люди на небо глядят, ожидая спасенья оттуда,

Дельфы идут посетить, пуп земли, прорицалище Феба,

жалобно молят о том, чтоб оракул помог им советом

город великий спасти, заболевших избавить от муки.

Адитон, лавр и колчан, украшающий славного бога,

сразу же все затряслись, а треножник издал прорицанье

из глубины алтаря, и сердца вопрошающих сжались:

«Римлянин, ищешь ты то, что находится более близко.

Более близко ищи! Аполлон вашу скорбь не уменьшит,

это труды не его, но труды Аполлонова сына.

Благословляю я вас! Вы идите и сына ищите!»

Принял разумный сенат указания вещего бога.

Начали город искать, где сын Феба живёт, снарядили

быстрый и лёгкий корабль и пошли к берегам Эпидавра.

Прибыл на место корабль, тронул берег изогнутым килем,

гости немедля пошли на собрание греков с мольбою

бога им дать, чтобы он, посетив авзонийское взморье,

скорби людей прекратил, как прорёк несомненный оракул.

Греки не могут решить. Кто-то думает, что неприлично

в просьбе такой отказать, ну а многие предпочитают

бога оставить себе и с богатством таким не прощаться.

Спорят и спорят они, вот уже и закат пропадает,

небо утратило цвет, потянулись вечерние тени.

Ночь наступила потом. Исцеляющий бог появился,

римлянин, в спальне твоей, как он в храме является людям –

с посохом в левой руке, оправляя свободной рукою

длинный поток бороды, и спокойно к тебе обращаясь:

«Ты не страшись! Я приду. Я свой культовый образ покину.

Посох мой видишь ли ты, и как змей вокруг посоха вьётся?

Змея в уме сохрани, чтобы смог ты узнать его утром.

Я же в него превращусь, только буду намного крупнее,

буду таким же большим, как созвездие новое в небе!»

Бог отошёл, замолчал, сон за голосом бога отходит,

бегство чудесного сна восполняется благостным светом.

Вот уж Аврора пришла и мерцание звёзд погасила.

В храме опять собрались и вожди городские, и гости.

Молятся богу они, чтобы знаком каким-нибудь с неба

людям он сам указал, где себе выбирает жилище.

Только умолкли они, как и бог золотой им явился

змеем с большим хохолком. Начал змей тот шипеть, извиваться,

статую сдвинул свою, покачнул и алтарь, и ворота,

также и мраморный пол, и над ним золочёные кровли.

Вот он поднялся по грудь, потрясающе великолепный,

в храме высоком своём и глазами багряными водит.

Затрепетала толпа. Жрец, украсивший белой повязкой

пряди священных волос, опознал божество и воскликнул:

«Бог! Посмотрите! Вот бог! Языком и умом замолчите

все, кто присутствует здесь! О прекраснейший, этим явленьем

людям полезнее стань, помоги нам тебе поработать!»

Люди, стоящие там, повеленье жреца выполняют,

вторят молитвам его, и потомки Энея со всеми

благоговеют умом и снижают до шёпота голос.

Бог им кивает в ответ, повторяя свои обещанья

тем, что хрустит хохолком и шипит языком раздвоённым.

Вот уже змей заскользил по блестящим ступеням, и снова

древний алтарь оглядел, всем лицом повернувшись обратно,

с домом привычным своим, с облюбованным храмом прощаясь.

Тянется змей по земле, рассыпными цветами покрытой,

тело упругое гнёт и по городу движется к порту,

этот же порт окаймлён укрепленьем высокого вала.

Остановился там змей и, казалось, кивнув благосклонно,

всех по домам распустил, всю толпу, что ему поклонялась.

Вот он и моря достиг, и заполз в авзонийское судно –

сразу просело оно под значительным бременем бога.

Счастлив Энеев народ. Вот быка они в жертву приносят

и отпускают канат. Закачались на мачтах гирлянды,

ветер надул паруса. Бог лежит на корме полукруглой,

к палубе шею прижав, и глядит на лазурные воды.

Дует спокойный Зефир, побережье Италии брезжит

сквозь ионийскую синь, под пыланье шестой Паллантиды.

Берег Лакиния там, замечательный храмом богини,

город Скилакий за ним. Обогнуло Япигию судно,

курса налево держась, убежало от скал амфрисийских,

справа стоящих стеной, и, забыв келеннийские кручи,

вскоре Рометий прошло, и Кавлон, и песок нарикийский,

и сицилийскую хлябь, и тугие проливы Пелора,

и Гиппотадов предел, и темесские медные копи,

и левкозийский уступ, и розарии тёплого Песта.

Судно Капрею прошло, а за ней мыс богини Минервы,

ровные цепи холмов, суррентинской лозою покрытых,

город, где жил Геркулес, также Стабии, Партенопею,

где отдыхают от дел, и святилища Кумской Сивиллы,

долы горячих ключей, и Литерн, приносящий мастику,

и беспокойный Волтурн, завихренья песка уносящий,

и Синуэссу затем, голубей белоснежных отраду,

тяжкие топи Минтурн, и могилу кормилицы старой,

дом Антифата за ней, и Трахант, окружённый прудами,

также Цирцеин очаг и песком уплотнившийся Антий.

Лишь повернули туда моряки свой корабль с парусами

(море бурлило уже), бог разъял свои мощные кольца

и величаво пополз, извиваясь всем телом, на землю,

чтоб храм отца посетить, на песке желтоватом стоящий.

Море утишив мольбой, однокровные своды покинул             

эпидаврический бог и, доволен приёмом отцовским,

зашелестел чешуёй, разрыхляя песчанистый берег,

снова заполз на корабль, на кормило всем телом опёрся,

лёг на корму головой и лежал так до самого Кастра,

где начинается Тибр и тучнеет священный Лавиний.

Мчится навстречу народ, подбегают отцы с матерями,

мчатся и девушки те, что алтарь твой, троянская Веста,

греют мерцаньем огней. Все кричат и приветствуют бога.

Вверх по теченью корабль со стремительной силой несётся,

все берега в алтарях, всё заполнено дымом курений,

воздух поёт, и звенит, и торжественно ладаном пахнет,

валятся жертвы везде, и кровавые лезвия блещут!

Вот уже Рима корабль достигает, великой столицы.

Голову змей приподнял и, всей шеей повиснув на мачте,

влево и вправо глядит и себе выбирает жилище.

Разъединилась река и с обеих сторон огибает

некий участок земли, называемый в городе «Остров»,

равным протоком воды от больших берегов отделённый.

Фебов же змей соскользнул на тот остров с лацийского судна,

принял небесный свой вид, прекратил бушевание горя,

в Город здоровье принёс и людей исцелил от болезни.

Наших святилищ достиг он, однако, из чуждых пределов,

Цезарь  же – местный наш бог. Исключительный Марсом и тогой,

славен не столько он тем, что с триумфом оканчивал войны,

мудро страной управлял и в посмертной немеркнущей славе

чудной косматой звездой прочертил бесконечное небо,

сколько потомком своим. Самым крупным его достиженьем

стало отцовство его – новый Цезарь, на свет порождённый!

Так! Что важнее, скажи: островных завоёвывать бриттов,

победоносно пройти семь притоков могучего Нила,

место папирусных чащ, а потом кинифийского Юбу,

и нумидийцев орду, и великой семьёй Митридата

сильно гордящийся Понт сделать частью народа Квирина,

много триумфов иметь, много прочих триумфов добиться –

или на свет породить величайшего сына? О, боги!

Как одарили вы нас! Что за глыбу вы нам ниспослали!

Чтобы такой человек не из смертного семени вырос,

должен стать богом отец! Лишь Энеева мать золотая

всё хорошо поняла, и увидела скорбную гибель,

и заговорщиков рой, и понтифика злое убийство!

Так побледнела она и всем прочим богам говорила:

«Вы поглядите сюда! Что за горе судьба мне готовит!

Что за коварство грядёт на ту голову, что остаётся

только одна для меня от эпохи дарданца Иула!

Я не одна ли всю жизнь отдаюсь правомерным заботам?

То калидонским  копьём получаю удар от Тидида,

то со слезами стою перед павшими стенами Трои,

то наблюдаю, как сын подвергается долгим блужданьям,

носится в бурных морях, в молчаливое царство заходит,

с Турном заводит войну, а, вернее, с богиней Юноной,

если всю правду сказать! Что затягивать горькую повесть

наших минувших невзгод? Этот ужас намного ужасней!

Разве не видите вы, что мечи уже точат злодеи?

Им запретите, молю! Преступление остановите,

чтобы от крови жреца не погасло пылание Весты!»

Тщетно волненье своё изливает по небу Венера.

Тронуты все, кто там есть, но железные постановленья

древних сестёр отменить никому из богов невозможно.

С неба явились ещё и свидетельства будущей скорби:

лязгали громком мечи, говорят, в облаках набежавших,

трубы ревели вверху, и рога, завывавшие в небе,

весть о злодействе несли. Также солнца нерадостный образ

блёклое пламя бросал на беду ожидавшие земли.

Часто под звёздным ковром будто факелы ярко горели,

часто и капала кровь, когда тучи сходились для ливня.

Лик Люцифера тогда чёрной ржавчиной весь был забрызган,

а колесница луны багрянела, облитая кровью.

В тысяче мест о беде ухал тягостно филин стигийский,

в тысяче мест потекли струи плача по кости слоновой,

также проклятья и вой люди слышали в рощах священных.

Не было пользы от жертв, и по внутренностям заключали,

что приближалась беда, и у печени не было верха!

Форум, и храмы богов, и дома горожан оглашались

воем полуночных псов. Говорят, что покойников тени

в Городе стали ходить, и толчками земля сотрясалась.

Предупрежденья богов не смогли отвратить преступленье

и повлиять на судьбу. Блещут лезвия в месте священном!

Шайке презренных убийц больше в Городе не было места,

подлый их заговор мог только в Курии осуществиться.

Сразу себя по груди Киферея ладонями хлещет,

в облаке белом своём собирается скрыть Энеада –

так был избавлен Парис от смертельной атаки Атрида,

так и Эней избежал рокового меча Диомеда.

Ей же отец говорит: «Изменить неизменные судьбы

ты вознамерилась, дочь? Хорошо, я тебе разрешаю

дом трёх сестёр посетить. В доме много таблиц ты увидишь,

бронзовых, очень больших, и железных. Они не боятся

ни сотрясенья небес, ни ударов пылающих молний,

ни разрушений других. Письмена безопасны и вечны.

Там ты найдёшь адамант, на котором начертаны судьбы

крови твоей навсегда. Я их сам прочитал и запомнил.

Всё я тебе расскажу, чтобы ты разбиралась в грядущем.

Тот человек, для кого так стараешься ты, Киферея,

время своё завершил, и земле ничего уж не должен.

Так, чтобы богом он стал, обитая и в небе, и в храмах,

сделаешь ты и твой сын. Унаследовав гордое имя,

ношу он примет один, будет воином непобедимым

и за отца отомстит, ну а мы ему в битвах поможем!

Вскоре трудами его осаждённые стены Мутины

станут о мире просить, и Фарсала ему покорится,

и в эмафийских краях снова кровью зальются Филиппы,

и в сицилийских волнах потускнеет великое имя,

и египтянка одна, залучившая римского мужа,

но не во благо себе, упадёт, не исполнив угрозы,

что Капитолий, наш дом, подчинится приказам Канопа.

Надо ли перечислять и всех варваров, и населенье

с каждой морской стороны? Всё, что землю теперь населяет,

будет владеньем его! Даже море ему подчинится!

Мир на земле утвердив, он займётся гражданским законом

и для народов своих наилучшим правителем станет,

сам же, примером своим, возрождая порядок и нравы.

Глядя на будущий век, на явленье иных поколений,

сыну,  который рождён от его беспорочной супруги,

он повелит понести вместе имя своё и заботы.

Только дожив до седин, поравнявшись годами с Пилосцем,

он вознесётся в эфир и коснётся знакомых созвездий.

Ты же для этой души, удалённой из тела убийством,

вечное пламя зажги! Пусть божественный Юлий из храма,

в месте высоком, глядит и на Форум, и на Капитолий!»

Этим закончилась речь, а Венера-кормилица встала

в зале, где правит сенат, и, от глаз человеческих скрыта,

Цезаря душу взяла, чтобы в воздухе, тело покинув,

не растворилась душа – а потом понесла её к звёздам

и, поднимаясь наверх, ощутив, как она засветилась,

руки свои отвела, а душа над луной полетела

и, проведя в темноте пламенеющими волосами,

сделалась яркой звездой и, смотря на деяния сына,

первенство им отдала, осчастливленная пораженьем!

Хоть и не думает сын состязаться со славой отцовской,

всё же судьба, и вольна, и приказам ничьим не подвластна,

против желанья идёт и лишь в этом не слушает сына.

Так и великий Атрей Агамемнону честь уступает,

так и Эгея Тезей, и Ахилл побеждает Пелея,

и, наконец, чтобы взять самый точный пример, так Юпитер

выше стоит, чем Сатурн! Управляет Юпитер на небе,

горние выси хранит и все царства троичного мира,

Август же – царь на земле! Каждый нам и отец, и правитель!

Боги! Энеева рать, погасившая пламя и бойню,

я умоляю всех вас, Индигеты, Квирин, основатель

Города, вечный Градив, породивший героя-Квирина,

Веста, священная дочь, гордость Цезаря, светоч Пенатов,

ты, государственный Феб, домом Цезаря правящий с Вестой,

ты, высочайший наш бог, берегущий тарпейские арки,

также провидцы земли, все, кого мне призвать подобает –

пусть не торопится день и пропустит наш век совершенно,

день, когда Август взойдёт над ему покорившимся миром,

в небо взлетит его дух, чтоб не здесь уже слушать молитвы!

 

Вот и окончен мой труд. Ни Юпитера гнев, ни пожары

не уничтожат его, ни железо, ни жадное время.

Пусть приближается день, надо мной не имеющий власти –

только над плотью моей, и мой век ненадёжный окончит.

Лучшим своим существом понесусь я по звёздному небу,

и не погасну я там, и моё не забудется имя!

Где бы ни властвовал Рим, на устах покорённых народов

буду я стройно звучать, наслаждаясь немеркнущей славой,

и, если музы не лгут, буду жить я поистине вечно!