Хорошо отдохнувший на Гавайях, наш критик вернулся полный сил, и уставший от вынужденного безделья и отдыха. С необыкновенным пафосом начал свою бурную деятельность по вылавливанию блох. Обуревающая его жажда критики, и писания подстрочников (причём уровень русского языка в них оставляет желать лучшего, студенты и то пишут лучше, а иначе двойку получат ?))) вновь выплеснулась в виде столь многословной и довольно непричёсанной эпистолы. Видно, автор, не успев сойти с борта своего воздушного лайнера, тут же отправился на бал, где, как Чацкий (ах, какое сравнение, бедный Чацкий, извини, я сравниваю только ситуации, не подумай обо мне плохоJ)) начинает свои критические выступления.
Так как объектом этой гневной эпистолы является мой перевод, то мне хочется ответить велеречивому господину, который в спешке, не успев, наверное, распаковать свои чемоданы, сел за своё любимое место излияния желчи, и начал атаку сразу на два направления. На автора перевода, и на человека, к этому переводу отношение не имеющего, а только выразившего свои положительные эмоции, прочтя этот перевод как русские стихи. Скорее всего и не вникая в тонкости передачи герриковской интонации и нюансов оригинала. Миллионы россиян читают переводы стихов иностранных поэтов, и если стихи хорошие, то говорят, мне нравится. И никто не лазает по Интернету, чтобы достать оригинал. Но как же!!! Просто русские стихи хвалить нельзя, по мнению Ситницкого. Надо обязательно сделать подстрочник (ещё раз показав, что уровень знания английского (и русского тоже) у него находится на уровне первокурсника МГУ, а может и нижеJ)) После этого, начинается сравнение стихов с убогими фразами подстрочника, в которых с трудом можно узнать мысли, высказанные Герриком. Причём господин автор эпистолы считает себя крупнейшим знатоком поэзии XVII века, особенно поэзии кавалеров. Считая, что они поэты «пасторального» плана, пишут одни «идиллии» и «буколики» с пастушками и пастушками, и крепкие выражения им не свойственны.. «Хуже дело обстоит с блудом чувства - пишет он, - блудливое чувство- это модернизм чистой воды, блуд в крови и на языке переводчика, а ведь Геррик- это пасторальный поэт – кавалер и на такое не способен».
А вот совсем недавно, сам автор этой эпистолы видно забыл, что Геррик «пасторальный поэт-кавалер» и в своих переводах из Геррика заставлял бедного поэта выражаться как современный полупьяный подросток, сидящий на скамейке парка и задевающий проходящих мимо девчонок…(Перевод стихотворения Геррика TO HIS MUSE)

Его Музе

Куда ты, дура, мчишь стремглав?
Прошу, вернись под сень дубрав!.
Дуди в дуду и ублажай
Укромный скромный сельский рай.

Как сказал великий Пушкин "В чужой п…е соломинку ты видишь, а у себя не видишь и бревна".

Конечно, любой поэтический перевод – это не подстрочник, это как сказал Лозинский «искусство потерь». Но Ситницкому терять-то нечего. Терять можно то, что есть. Если нет дара поэтического, а это главное, то в переводе уже всё потеряно, его можно и не делать, остаётся промышлять подстрочниками. Да, согласен, есть некоторые не совсем точно выраженные мысли Геррика. Исправить их – несколько мазков, дополнительных штришков и всё. Но пишется крупнейшее и замечательнейшее в мировой критике произведение, которое должно стоять рядом с сатирами Свифта, или со статьями Вольтера.

Что самое удивительное, наш Зоил не приводит оригинал Геррика. А только свой подстрочник. Он настолько уверен в его истинности, что считает, что раз я, великий Ситницкий так сказал, то значит так и есть. Но давайте проверим. Чем чёрт не шутит.

Вот Ситницкий пишет:

Но мы , также не боимся греха , как и невинны , и не желаем погубить
То что уже сделано, стыд к нам не достучится.
.( досл. сними засов с двери и стыд туда не войдет , настолько мы чисты)

Попробую разъяснить эту аббракадабру, которая наверное является пересказом этих строк оригинала

But we, as fearless of the sun,
As faultless, will not wish undone
What now is done, since where no sin
Unbolts the door, no shame comes in.

В оригинале слово «sun» - солнце. Автор эпистолы, видимо спутал в своём волнительном стремлении заклеймить позором мой перевод, слово sun со словом sin. Потому смысл получился не совсем верный. Позвольте тоже привести смысловой вариант этих строк, ни в коем случае не претендуя на первенство в составлении подстрочников :))

Но мы, как бесстрашное солнце,
Такие же чистые, не желаем оставлять незаконченным
То, что сейчас совершено, и если грех
Не откроет дверь, то и стыд не войдёт.

Сравнение с солнцем у Геррика – важно. Это образ чистого светила, которое бесстрашно продолжает свой путь, с восхода до заката, несмотря, что на нём некоторые ретивые «зануды» ищут пятна. И наши влюблённые также не хотят прерывать свой путь любви, так же как и солнце не прерывает свой вечный путь по небосводу.

Далее господин критик несколько поехидничал насчёт моего сравнения «Ты, кто душистее листвы». Однако должен заметить, что Геррик пишет

Then, comely and most fragrant maid,

Fragrant – это прил. ароматный, благоухающий. Так что дева никакая не «восхитительная», а «наиблагоухающая», очень ароматная. А так как речь идёт здесь, скорее всего о праздновании майского праздника, то девушка одета в зелёную одежду из листвы. Об этом, между прочим указывают дальнейшие строки слова Геррика

Come, you are fair, and should be seen
While you are in your sprightful green :

in your sprightful green – в своей яркой (свежей) зелени. Потому девушка столь ароматна и душиста, что пахнет свежей зеленью.

А как переводит наш уважаемый критик. Почитайте это косноязычные фразы.

Иди сюда , ты прекрасна , и все тебя должны видеть,
пока ты в расцвете своем ( зелени , как эльф).

Какие эльфы? Они что зелёные? Или автору эпистолы почудились «зелёные человечки», прилетевшие на своих тарелках, и с которыми Геррик сравнивает свою девушку. Видно уровень языка всё таки не так высок у господина Ситницкого, который размахивает своими подстрочниками как красной тряпкой. Побольше надо в словари заглядывать.

Spright"ful (?), a. [Spright sprite + full.] Full of spirit or of life; earnest; vivacious; lively; brisk; nimble; gay. [Obs.] -- Spright"ful*ly, adv. [Obs.] Shak. -- Spright"ful*ness, n. [Obs.]

Spoke like a sprightful gentlemen. Shak.

Steeds sprightful as the light. Cowley.

Зелёные эльфы померещились изощрённому воображению критика. Уж лучше перевёл слово sprightful, как проспиртованнный :)) Было бы интересней.

Поражает изящество стиля уважаемого критика.

Нет, нет ! не более чем молодую луну,
которая сияет в совершенном полдне, во всем великолепии света ,
То что она холодна , как ночь .

Что за склонение «полдне»? Где связь между началом фразы и концом. Видно, исполненный гнева, критик забывать стал, что русский язык, как и английский, тоже построен на правилах грамматики.

Никак не пойму желание этого господина приводить подстрочники. Естественно, что любой поэтический перевод – это не подстрочник. Остаётся общая мысль, общая образность, но кое-что и теряется. Ловить блох, занятие, может и интересное для таких критиков, но пользы приносит не так уж много. Конечно, какие-то огрехи есть в переводе, и они исправятся. Но и критик, со своей стороны должен показывать свою безупречную грамотность, раз уж берётся поехидничать, и посмеяться. Но особой грамотности мы не видим. Ни в понимании некоторых мест оригинала, ни в изложении русским языком.

Спасибо, конечно, за замечания. Кой-какие ошибки я исправлю. Только сам стих от некоторой вольной трактовки некоторых мест оригинала не стал хуже. А вот когда нет вообще достаточного умения хорошо писать стихи, то даже точность версификации не спасает. И это доказывают переводы самого критика. Они может и точны, но как стихи очень и очень слабы. Корявы, аритмичны, видно, что Бог обидел человека, а он всё хочет доказать, что нет, могу стряпать вирши :)))

Изящно, изысканно... Так может написать только Женщина. С теплом, Г.

Да, есть на Парнасе бандиты.
С весталкой накличешь беду.
Но мне то нужна Афродита -
на меньшее я не пойду.

:)

Андрей, рад вас видеть и читать хорошие стихи.

С ув.
Л.М.

Замечательное стихотворение!
Спасибо.
С уважением, Татьяна.

Дмитрий, спасибо!

Просто за душу берёт.

"Кто клавишей любовно не касался,
Тому соседство муз невмоготу."
"Бренчи, Чайковский верхних этажей!" - здОрово.

Знать бы всем соседям наших консерваторцев!!!

С уважением, Марианна.

Здорово, Гена!
Очень напомнило мне по настроению один мой старенький стишок. Если отыщу его, поставлю.

Единственно, что снизило накал, так это слишком ожидаемая рифма "осени-просини", хотя, в конце концов, рифмы существуют лишь для украшения мысли, а?

С теплом,
Люда

Только попробуй, сестренка!!!

Песня!
А последний катрен хорош!
Приятно быть навеятелем такого.
М.

Сильная вещь! Но позволю себе одно "историографическое" сомнение: по-моему, комиссары лично не руководили расстрелами, а только давали указания тем, кто руководил. К тому же, не все комиссары были евреями (это о пейсах): комиссары-неевреи были еще похлеще (латыши и венгры, к примеру). Но это так, к слову...

Андрей, все отлично, только во второй строке последней строфы сбой ритма и некоторое утяжеление слога. Предлагаю сделать инверсию:
"Нужна мне, скорее, весталка..."
По-моему, так будет пластичнее.

Аффтар ЖЖОТ!
:)
Людмила, а может не надо, а?
ей бо, не поможет...
Гоголь вот попробовал и что вышло?

Мне еще понравился образ "ветер волны взашей". Геннадий

Хорошие стихи, Андрей, хотя не думаю, что Вам удалось создать ТОЧНЫЙ образ поэта. Но Вы, наверное, к этому и не стремились! И потом, у каждого - свой Гумилёв. Я написал бы наверное... впрочем, может быть, ещё напишу, поэтому не буду говорить, о чём. Один эпизод из его жизни в своё время потряс меня до глубины души. А лучшим и наиболее современным стихом Гумилёва считаю "Волшебную скрипку". С уваж., Александр.

Ицхак! Это стихотворение и меня поразило своей непридуманностью,
несинтетичностью. Очень хорошо. Геннадий

Однажды всё собрать и сжечь
- Поэм щепу, стихов баклуши.
А пересохшей оды грушу
Чуть надкуcить и тоже в печь.
Кидаю в топку всё подряд,
Себя не ощущая скверно,
Поскольку знаю я наверно,
Что рукописи не горят!

:)

Просто блеск! И в целом, и построчно...

С восхищением,
Ваша Л.

То посохли ручьи и колодцы,
То разборки Зенита с Надиром,
То стоит во главе кто придется…
О, Россия! – Гипербола мира…

Что любимо, явится непрошено,
Что любимо, явится естественно.
Явится наградой - а не ношею.
Что любимо-светлое пришествие.

Таня, строчка, "но в серванте под плащом" не согласуется с предыдущей. Требуется, как минимум, глагол. Мне кажется. что это местечко можно увеличить ещё на одну строфу и тогда всё получится. Простите, что вмешиваюсь в творческий процесс:)
Игорь.

Как сердце, пульсируют тайны,
Как сердце...
Два любящих: Авель и Каин -
Какое соседство!

Заставило Ваше стихотворение вспомнить свой двор и так захотелось вернуться...

Запоминается лирическое чувство и скомканные воды тоже.

Блестяще.

У Вас замечательные стихи. И это стихотворение тоже.
Настоящие. Тонкие, тёплые, органичные и проникновенные.
Совершенно согласна с Вами в вопросе отношения к новизне.
Новизна, как самоцель, не делает стихи поэзией.

Искусствоведы и музыковеды отмечают, что в нынешнее время идёт возвращение к классике. Человеческое сознание и психика устали от разрушительного воздействия достижений цивилизации, и человечество подсознательно спасается обретением гармонии в литературе и искусстве предыдущего времени.

С большим уважением,

Класс! Ваши пернатые гости чудо как хороши. Ваша ирония хоть и опускается до диареи, но остаётся тонкой. Передать душевный настрой через череду самых прозаических бытовых примет - удел мастера.
Счастья Вам!

"...Только скучно мне без
Но конкретно чего неизвестно" - очень точно сказано. У всех одна проблема :)

С уважением,

Александр Исаев

Больше всего понравилось второе (хотя 1 строчка читается тяжеловато, но этого, видимо не избежать).
В первом царапает "народ". Этот стишок, кстати, и у меня есть:

О ЛЮБВИ

Ах, как сладка любовь! Но будь умней:
Немного желчи в мёд любви налей.

В третьем немного смысл изменён: в оригинале вроде бы тратится это богатство. У Вас же получается, что богатство - это только большое количество еды. Если это так, то логичнее было бы, например, "Любовь жива, пока покушать есть, / И нет её, коль нечего нам есть".:) Но лучше, всё-таки, подумать ещё...

И, Александр, скорее всего это не "эпиграммы о любви", а просто двустишия...
Удачи!
С БУ,
СШ

За то тебя и бабы любят, Андрюша. Уверен, не только за стихи.
А эти стихи хорошие чувственные.
Ты мне вот чего скажи:

вишневой яблони наклон,
сливовой вишни.

Это какие деревья ?Я,честное пионерское, не понял.

Твой Леонид

Приложение: рассказ Ольги Ильницкой "Убей своего мадьяра"

Папа говорил на тарабарском языке. Папа был в гипогликемической коме. В вене его торчала игла, толстый дядя в белом халате вводил глюкозу. Он спросил:
- Ваш отец мадьяр?
- Нет.
- Он читает стихи Петефи, по-мадьярски, - задумчиво сказал доктор. - Хорошо знает язык!
- Нет, сказала мама, - он вообще языка не знает.
- Знает, - сказал доктор. - И - хорошо. Я венгр.
Спустя время я рассказала об этом отцу. Он удивился. Задумался. И поведал историю, после которой мне захотелось увидеть места, о которых вспоминал папа. Увидеть памятник Шандору Петефи на берегу Дуная.

Я сразу увидела его, выйдя из машины в Буда-Пеште - сумасшедше красивого бронзового поэта. Он одиннадцать дней первым встречал меня по утрам, и провожал по вечерам, а в промежутке была - Венгрия.

…С чердака игрушечного дома строчит пулемет. Бой идет на площади у городской ратуши, где домик синий соперничает с домиком желтым яростью красок. Припадая на левую ногу, натертую новым хромовым сапогом, молоденький капитан бежит за усатым ординарцем, не поспевая. Потом ординарец станет толстым председателем колхоза. А капитан - моим отцом.
Все происходит быстро и сразу. Они взбегают на чердак, папа стреляет в пулеметчика, и, как внезапная летучая мышь, из тени выскакивает женщина. Федька, ординарец, бросается вперед и вбок, собою прикрывает командира. Автоматная очередь. Федор падает. Женщина мечется, крича, раскинув крыльями руки. Над отброшенным автоматом дымок, как над чашкой чая.

…Белая скатерть вышита гладью, поле лиловых анютиных глазок на круглом столе. Сидят за столом черноглазые дети, пьют чай из фарфоровых чашек. Младшенького держа на коленях, смеющаяся женщина вытирает ему пускающему пузыри, смеющийся беззубый рот.
Папа головой трясет, отгоняя видение. Федька лежит - и розовая пена пузырится в его пшеничных усах. Четыре пули вошли и остались в Федоре. Папа переступает через ординарца и идет убивать женщину.

…Пододвинули чашку, варенье в блюдечке…
Детей у женщины трое, мал-мала. Папа смотрит на тонкие пальчики младенца. Женщина замерла. Убивать стало некого.
Отец возвращается к Федору, уже опустившему поголубевшие веки, и тащит его вниз, взвалив на спину.
Женщина догоняет на лестничном пролете, прижимается к стене и, задевая папу горячим телом, протискивается, протягивает папе маленький немецкий вальтер, требуя непонятного. Потом кричать перестает, внятно, настойчиво говорит: “Пуф”. “Пуф”, повторяет громче, и опять кричит: “Пуф”! Верещат дети. Папа идет прямо на неё, а она отступает, пятится, наставив на папу дрожащий пистолет и - падает. Папа не останавливается.

Я запомнила, случилось это в Секешвехерваре, в одном из домиков на центральной площади, в 1945 году.

Спустя время, папа возвращается в этот домик, и женщина не кричит на него, а из сложного чувства ненависти и удивления закрывает лицо руками. Говорит еле слышно:
- Он защищал свой дом, - почему, почему ты, - она бьет отца ребром ладошки, - не застрелил всех, что теперь делать?
Дети стоят, смотрят черными глазами. Молча.

Постепенно, из-за материнского инстинкта - необходимости выжить, женщина привыкла брать у папы его офицерский паёк. И подарила пистолет, из которого хотела убить, но не убила.

Её муж не был фашистом. Он был мобилизованным мадьярским солдатом немецкой армии, так сложилась его венгерская жизнь. Она же любила его, и еще любила национального поэта, героического офицера, скончавшегося от боевых ран в позапрошлом веке - Шандора Петефи.

Покачивая почти мертвым лицом с гордым маленьким лбом, мадьярская женщина читает убийце своего мужа стихи великого поэта-воина.

На папином кителе много орденов и медалей. Я гладила их и пальцами читала буквы: “За взятие Праги и Берлина”, “За взятие Кракова, Будапешта и Вены”, “За взятие Секешвехервара”.
Мне скажут, что медали дают только за столицы? Что нет медали за город Секешвехервар? Но мои пальцы знают, там еще были буквы: “За озеро Балатон”, “За переправу через Влтаву”. Они так знают!
И - я держала в руках тот пистолет.

Вот я опять приехала в Венгрию. И вновь отправилась в Секешвехервар.

…И произошло расширение сознания но не в голове, а… в груди. Стало сердце думающим. И твердым.
Дышу-дышу, продышаться не могу, боюсь вздохнуть, до посинения задерживаю выдох и - иду в голубых носочках, сквозь удушье, сняв туфли, и вижу труп.
Голоса работников в белых халатах говорят:
- Вы тело заберете? Не заберете тело? Оно вишен просит! И просит пистолет. Мы вам не выдадим тело. Пусть лежит!
Рядом женщины кормят детей из голубых чашек.
Когда ходишь в одном башмачке, мама умрет. Нельзя в одном. А когда вообще без башмаков? Нет такой приметы.
В голубой чашечке белая кровь. Лейкемия у детей, разве не очевидно тебе? - говорят работники в белых халатах.
Вещий это сон, с четверга на пятницу - вещий!

…Спешит поезд Будапешт - Львов, спешу я, заглядываю в глубину свою. А за окном уже мелькание земли украинской. Что за городок “Пiдзамкове”. Под замком или под замком? Замок сохранился? Это - Львовщина. Значит, не сохранился замок. Подумать бы о чем-то целом. За окном то руины, то новострой, и составы товарняков бесконечны.
А когда по Венгрии - то сплошь цветы за окном, и крыши яркие в телевизионных спутниковых тарелках.
До чего же не празднична, убога - серая моя родина. У мадьяр - кирпичи в целлофановой упаковке, на земле Украины сикось-накось палки в заборах, удобрения в рассыпку - все мусор, все в мусор.
И вдруг белый храм о пяти головах, вдали, у горизонта. И белый аист на телеграфном столбе посреди поля, а по полю брызги зайцев - врассыпную!

В Венгрии пережила сильное чувство - над каменным мадьяром в фашистской каске с рожками. Он лежит, схваченный в камень, с лицом, похожим на лицо отца моего. Может быть, его мой отец убил? Я точно знаю, что на главной площади Секешвехервара мой папа убил своего мадьяра.

Почему жена и дети его были на чердаке, откуда поливал он пулеметным огнем советских солдат? Почему не в подвале была женщина и дети? Почему на их глазах - мой отец застрелил - их отца? Почему их мать не смогла убить моего папу?

Над памятником мадьяру в немецкой форме подумала я, что хороший мадьяр - мертвый мадьяр. Ведь не лежи здесь он - камнем бы стал мой отец. Вот почему они так лицами похожи. И не было бы меня, с моей уже почти прожитой жизнью, мужчинами моими и нашими детьми.
Я испугалась. Не о папе, о себе испугалась. Ощутила пустоту здесь, рядом, в месте жизни, заполненном судьбой моей. Где бы мы все были, если бы не отец, а - отца? На той, второй мировой.
На базилике, рядом с памятником, видела я распятие, не похожее ни на одно из виденных прежде. На желтой стене вспучивается огромным, беременным животом, во всю стену, крест. И благодаря страшному напряжению тела Иисусова крест не сламывается над лаконичным: 1956.

Помню этот год. Мне пять лет. Папин полк поднят по тревоге. Нас, детей, сажают в теплушку, на солому. Вокзал приграничного городка Унгены. Молдова. Эшелоны направляются на станцию Чоп. Оттуда - с семьями в глубину Союза, воинские эшелоны - на Венгрию.

А где-то еще есть трое детей, того, каменного в немецкой каске, те дети…они могут смотреть на меня - здесь и сейчас, на меня, вечно теперь стоящую под распятием…Из окошек яркого домика, какой из них - красненький, желтенький, голубой - скрывает этих моих побратимов смертью? И не знают они родства нашего.

Опустошенной почувствовала я себя, виноватой. Это место, в Секешвехерваре, вошло в меня новым о себе и о жизни знанием: нет от него защиты! Ни памятью, ни надеждой. Мечтой? Мечтой о Мiре.
Чтобы мiр был во всем Мире всегда. Потому что убитый мадьяр и убивший отец - два солдата, уже сделавших свое дело. Они, тогда, в 1945, и я здесь и сейчас, в 2002…

Уже мой отец умер, и умрем мы, дети солдат второй мировой, и наши дети - их внуки, станут жить дальше, дольше…Хорошо - то как! Пусть будет мир!

Я трогаю, глажу отцовский пистолет, из которого мадьярская женщина не убила моего отца, убившего мужа и отца ее детей…
Он долго лежал под моей подушкой. Спустя годы после той трагической военной истории - я поняла, что надо мне сделать с ним. Я провезла его через таможенные границы, и, просверлив в стволе сквозную дырку, подарила любимому. А себе на память оставила обойму. Она всегда со мной, вместе с шомполом для чистки ствола.

И вот я опять приехала в Венгрию. И отправилась автобусом из Будапешта в Секешвехервар.

На игрушечной площади, чуть свернув в сторону, чтобы не смотрел на меня отовсюду тот самый чердак, ярко-желтая, сверкающая в солнечных лучах базилика приковала меня: два обнаженных бронзовых тела в позах римских легионеров и в фашистских касках смотрели с фронтона храма. А перед ними на ступенях лежал окаменевший мадьяр в солдатских обмотках. Носки каменных ботинок смотрели в небо.
А из неба смотрела я, десятилетняя, испуганная. Из того времени смотрела, когда захотела побывать в этих, с боями пройденными отцом местах.
Вот я вижу его точеные и знакомые черты, и знаю, что это его, отцовские скулы - на мадьярском каменном лице.
Это тот, кого убил мой папа. Вот почему они так похожи друг на друга.
Я поцеловала каменное лицо.
Я нашла своего мадьяра, не успевшего убить меня.

Да, смешного тут - совсем не вижу. А стихи хорошие. И название мне нравится :)