Стихотворение Уистена Хью Одена «Модель» (The Model) – это размышление о человеческой старости, прожитой жизни и неизбежности финала. В нем поэт созерцает пожилую женщину-натурщицу, чей возраст перешагнул седьмой десяток, и философски смотрит на бремя былых страстей, потерь и памяти. При этом Оден всегда был скорее нетривиальным мыслителем, заключающим идеи в сложные поэтические формы, чем поэтом, уносимым вдохновением в воображаемые дали. Он прячет парадоксы в кристально точную форму.

Переводчик Владимир Корман – прирожденный лирик, поэтому философская глубина оригинала иногда уступает поэтичности. Например, в предфинальной строке у Одена три глагола, и последний – became – самый важный:

She survived whatever happened; she forgave; she became.

“She became” – не просто “стала”, а “стала собой”, т.е. обрела окончательную сущность, завершила процесс становления.

В переводе:

Давно уж всё перенесла, всё позабыла и простила.  

Цепочка обрывается на “простила” – это психологический акт, делающий финал более человечным, но упускающим метаморфозу личности.

Оден, помещая Модель в любой фон, заставляет взгляд читателя сосредоточиться на всеобщем человеческом начале: Модель становится универсальным знаком человека. В переводе больше портрет “несгибаемой особы”, и этот портрет теплее, чем в оригинале. Перевод рисует эмоциональную картину на языке русской поэтической традиции, в которой поэзия всегда была не столько аналитической, сколько сочувственной – вот почему такой перевод как пересоздание приобретает самостоятельную ценность.

Стихотворение – это лирический монолог-обращение к мифологической колдунье Цирцее, обладавшей чарами обольщения благодаря магии своего голоса. Свободный стих с короткими строками создает атмосферу меланхолии, предчувствия расставания, разрыва между внутренним миром героини и устремленности героя в неизведанное. Ритмика усилена за счет повторов и паралеллизмов, например: “na dach / na grzech / na pamięć”.

Перевод максимально близок к подстрочнику – таков творческий почерк переводчика, – но при передаче смысловых блоков, образов и даже пунктуации оригинала сохраняет его поэтическую интонацию, экспрессию и мифологическую глубину. Это пример ответственного перевода, где уважение к автору сочетается с чуткостью к языку перевода.

Основная идея оригинала – прославление душевной стойкости человека искусства перед лицом мирового хаоса. Херик – поэт-кавалер, его стихи отличаются изяществом, игривостью и одновременно философской глубиной. Так и в этом стихотворении присутствует легкая ирония: tickling – щекотание струн – игривый образ.

Перевод Сергея Шестакова, сохраняя ключевую антитезу (мировой разрухе противостоит легкая творческая рука), звучит более торжественно и серьезно, но удачные лексические находки: “мир трещит по швам”, “неустрашим”, “кифара” создают нужный исторический колорит.

Моей задачей при переводе этого сонета, кроме стремления к наиболее точным рифмам, что отличает все сонеты Белли, было нахождение русских эквивалентов римских просторечий и уход от калькирования имен святых.

Основные потери связаны с сокращением числа святых, но освобожденное “свято место” я использовала для укрепления смыслового каркаса сонета без утраты его логических звеньев: монахи – попы (капелланы) – Папа – слуги – женщины – ремесленники – дно общества – вершина власти. Перевод держится не на деталях, а на точности соединения частей.

Стихотворение классика бурятской литературы построено на параллелизмах и анафорах, создающих ритмическую заклинательность, близкую к шаманским текстам.

В безупречно поэтичном переводе Валентина Литвинова все основные метафоры (вода, снег, возвращение) переданы ясно и весомо. Контраст “все вернется – жизнь не вернуть” сформулирован афористично, и это делает стихотворение запоминающимся.

Джон Донн – поэт острого ума. Его Песня построена на неисполнимых заданиях и горькой усмешке над женской верностью, а ее пафос – скепсис и самоирония.

Первая из двух версий перевода, представленных А.В.Флорей, звучит торжественно, почти гимнически (“поседелым в отчий край возвратись”). Он серьезен, ирония приглушена. Финал (узнает дважды, трижды) сохраняет донновскую временную рамку: “пока ты пишешь мне”.

Вторая версия ближе к ироничному тону (“Или… лучше здесь побуду”, “заделал”, “она-с”), живая, динамичная. Но: “Проведет тебя два раз” – странное сокращение, выглядящее небрежностью, хотя насмешливый тон ее скрадывает. И вставка Змия не слишком удачна, когда речь идет о жалящем укусе зависти. “Кто пред Змием устоит?” – здесь то ли борьба с дьяволом, то ли с запойным пьянством. Тем не менее, эта творческая импровизация представляет интерес, т.к. она не пытается быть “верной”, но “пересаживает” донновский скептицизм на русскую почву – не через архаику, как в первом варианте, а через разговорную, немного сниженную интонацию.

 

Атмосфера и настроение древней китайской пейзажной лирики с ее меланхолией, созерцательностью и мотивом скоротечности времени хорошо переданы Аленой Алексеевой в этом переводе. Все строки длинные, примерно равной длины, что создает плавное, почти музыкальное течение чередований лирических описаний и прямого обращения к природе.

Возможно, уменьшение эпитетов сделало бы перевод плотнее по смыслу: более “китайским” по духу и менее по-русски элегическим.


Подготовила Ирина Бараль