Стихотворение Бена Джонсона – акростих, воспевающий фрейлину королевы Елизаветы, умершей в ноябре 1599 года от горя после смерти четырех братьев. В нем сочетаются черты эпитафии и лирического оплакивания, в котором прославляются красота, ум и сила чувств умершей. Джонсон утверждает ценность личности, отмеченной как внешней, так и духовной красотой. Акростих превращает стихотворение в словесный памятник, и это придает элегии дополнительную глубину и искренность.
Первостепенная задача переводчика по сохранению главного конструктивного жеста – акростиха – оправдывает синтаксические решения перевода. Сергей Шестаков выдерживает внятную композицию в элегическом регистре, использует уместную в жанре архаику. Уязвимое место, пожалуй, «Рэтклифф-фрейлина» – на нем видно, как акростих диктует лексику. «Фатум брата схоронив» – несколько темно и синтаксически тяжело: образ, не сразу разворачивающий в сознании. Но в целом текст состоятелен. Это плотные и музыкальные стихи с дыханием – они звучат и у них есть центр – имя, вокруг которого все собрано.
Этот перевод сонета Джованни Пасколи заслуживает высокой оценки как филологическая и поэтическая удача за точное воссоздание ключевого для поэта эффекта «оптической линзы» – плавного перехода от малого (крошечная речушка) к бесконечно большому. Переводчица ювелирно передает символическую атмосферу оригинала и монументальный финал с нарастающим расширением пространства. Текст воссоздает саму механику зрения Пасколи, как будто бы по принципу кинематографического зума.
К спорному решению можно отнести использование архаизма «велемудрые очи» – у Пасколи просто «saggio» (мудрый, рассудительный), у него язык не пафосный, а, скорее, общеупотребительно-интуитивный. Также можно упомянуть романтический штамп, которых Пасколи избегал («накрыло долы черное крыло» вместо черных теней). Но в русском переводе «велемудрые очи» хорошо передают мистическое превосходство Вола над суетным миром.
Сравнение «словно древний истукан» – прямой оммаж и одновременно вызов Кардуччи, у которого Вол был памятником труда, а у Пасколи через переводческое «истукан» он превращается в языческое божество, застывшее посреди вечности.
Главное достоинство этого стихотворения в русском переводе – общий эмоциональный тон в передаче атмосферы осенней прогулки и финальный образ красного ручья. Такой текст можно читать, не зная оригинала, он производит цельное впечатление: тихая радость, кружащая голову, легкая прогулка, случайное открытие – неожиданное яркое пятно у воды. Этот перевод-прогулка запоминается – он написан не «переводческим» языком.
Сильный, профессиональный, драматически выразительный перевод, сохраняющий высокую концентрацию образных средств на единицу шекспировского текста. «Генрих VI» – хроника, которую на протяжении большей части ХХ века воспринимали как «грубые и дидактические ранние опыты» драматурга, который еще только искал свой голос в елизаветинском театре. Эту репутацию закрепили такие влиятельные фигуры как С. Джонсон и Э.М.У.Тильярд.
Переводчик А.В.Флоря использует «Генриха VI» как лабораторию, где оттачивает свою теорию перевода: сохранить сложность, заострить смысл, не бояться тяжести. Это сознательная стратегия переводчика-филолога, для которого текст Шекспира – прежде всего интеллектуально насыщенный текст, а не только увлекательная история.
Остроумный изобретательный перевод, построенный на игре в «бухгалтерию» и бюрократическом юморе. Два опекуна – ангел и дьявол, спор, суд, итоговый счет – это читается как Белли по духу: насмешка над верой, судом и «небесной бухгалтерией».
Но: в финале у Белли «над родом человеческим», а в переводе это сужено до только женщин («с каждой донны»). Посмеяться, тем не менее, можно, читать интересно.
Подготовила Ирина Бараль