“Annabel Lee” – последнее завершенное стихотворение По, написанное в 1849 году и опубликованное через два дня после смерти поэта в газете “New York Daily Tribune” в составе некролога. Произведение представляет собой романтическую балладу о вечной любви, которую не способны разрушить ни зависть ангелов, ни сама смерть. Считается, что вдохновением для образа Анабель Ли послужила покойная жена поэта Вирджиния Клемм. Ключевой рефрен “In a kingdom by the sea” (“В королевстве у моря”) проходит через все стихотворение, создавая ощущение заклинания, вневременного пространства.

Повторы, аллитерации, внутренние рифмы создают гипнотический ритм. Стихотворение – вершина поэтического мастерства По, остающееся одним из самых узнаваемых и цитируемых текстов американской поэзии.

В переводе, представленном Идой Лабен, есть целый ряд удач в области повторов, анафор и аллитераций, но главная удача – рефрен “Там, у моря, – там, вдали.” Он не буквален, но функционально делает то же, что оригинал: создает замкнутое, сказочное, заклинательное пространство. Повтор “там… там…” усиливает внушение, а “вдали” добавляет мотив недостижимости. Так же удачно повторяется “Аннабель Ли” в концах строк. В оригинале это имя – звуковая ось. В переводе оно образует рифменный ряд, который держит всю звуковую ткань стихотворения. Перевод сохраняет балладную плавность, хотя метр не строгий. Он удался в главном: это перевод, который живет музыкальной памятью об Эдгаре По.

 

Это стихотворение Рильке, вошедшее в первую часть знаменитого сборника «Новые стихотворения» (Neue Gedichte), который был опубликован в 1907 году иллюстрирует собой жанру «стихотворения-вещи» (Dinggedicht), где материальные предметы становятся главными объектами глубокого метафизического осмысления. Стихотворение представляет собой сонет, в котором рифмы последних шести строк переплетаются через строфы, что создает звуковую арку, которая связывает немые рты, глотающие распавшееся, и акведуки, вливающие в саркофаги вечную воду – отражающую, движущуюся, блестящую в них. Это образ памяти, искусства, времени, которые оживляют мертвое изнутри.

Перевод сохраняет рифменную перекличку, без которой стихотворение рассыпалось бы на отдельные образы. Он удачно воспроизводит синтаксис оригинала. Пример структурной точности:

Как бы и нам поверить не пришлось

(ведь взвешен и сочтен любой из нас),

что беспокойство, ненависть и злость

пребудут в нас не только здесь, сейчас,..

Скобки на том же месте, разрыв между “что” и его содержанием – тоже.

Переносы в оригинале – прием, создающий задержку ожидания, и перенос ее воспроизводит.

Вставной вопрос в скобках разрывает основное течение речи в том же месте строфы – технически это сделано безупречно:

(Кто и когда

Немые рты научит разговору?).

Это перевод высокой технической пробы. Он сделан переводчиком, хорошо слышащим форму.

Но у Рильке в саркофаге – изображения богов, кольца, стекло, т.е. предметы культовые и ценные, а в переводе – “плошки, камешки, стекляшки” – бытовые мелкие предметы, а это ослабляет эффект контраста между ценностью предмета и его медленным распадом.  

 

Джозуэ Кардуччи, лауреат Нобелевской премии 1906 года, как трибун и поэт итальянской нации мыслил социальными и историческими категориями. Его Вол – аллегория итальянского народа: терпеливого, трудолюбивого, веками обрабатывающего землю, способного выносить любые тяготы, но при этом величественного в своем труде. Его не осознающая своей силы покорность переосмысляется Кардуччи как высшая добродетель и благородство. Она не рабство, а осознанный священный вклад в созидание. Вол и человек-пахарь трудятся в абсолютном симбиозе. В финальных строках глаз Вола работает как идеальное зеркало, в котором без искажений отражается внешняя гармония природы.

Переводчику А.В.Флоре удалось точно уловить пасторальный, но при этом мощный характер стихотворения и передать главное: торжественный тон Кардуччи, его социальную и природную гармонию, которой наполнен оригинал.

“Ты воздвигаешься, монументальный” – эта фраза сразу задает скульптурность и величие образа. Обороты вроде ”силой изначальной”, “незлобивой теплотою” отлично передают возвышенный слог Кардуччи.

Интересно, что “glauco” оригинала восходит к древнегреческому “glaukós”, лежащему в основе знаменитого гомеровского эпитета Афины Паллады – Глауко́пис. Сине-зеленый глаз Вола, гармонизирующийся с божественным зеленым молчанием равнины, становится в переводе “винноцветным” – тоже гомеровский эпитет, хотя и несколько меняющий цветовой код оригинала. Еще нюанс: вводя строчку про “нескончаемое разнообразие” (вероятно, ради рифмы к слову “глазе”), переводчик добавляет в картину динамику и пестроту, тогда как оригинал стремится к абсолютному покою. Кардуччи пишет про зеленый покой, отраженный в зеленоватом глазу – это оптика плоского зеркала, несколько смещенная в переводе.