Уважаемые коллеги!

Вопрос оценки качества поэтических переводов стоит как никогда остро.

Конечно, различные переводческие "школы" (подходы, методы) существовали всегда,

время от времени вступая в яростную полемику. Сейчас, ввиду вала текстов на один оригинал,

становится ясно, каковы должны быть параметры качественного (профессионального) перевода и почему профессиональные переводы

не могут быть стопроцентно близки к оригиналу. Возможно, в обозримом будущем эти параметры станут достоянием ИИ,

но пока нам, многогрешным, стоит опираться на живой человеческий интеллект и опыт.

На мой взгляд, перевод Рильке (а на самом деле - любого значительного стихотворения), который можно отнести к профессиональному кругу,

не может быть сделан случайно, по наитию. Это соответствует дилетантской игре на скрипке: с виду музыка, а не то! Речь тут не только о практике вольных переводов,

но и, скажем, о теории ак. Гаспарова, предлагавшего перевести все слова оригинального текста а затем переставить их наиболее удачным образом. Как ни странно,

перестановка слов тоже связана с наитием, поскольку оценить результат на поэтическую близость к оригиналу можно только в соответствии с собственным опытом и вкусом. Тот же Гаспаров, положив в основу программы оценки качества свой подход, получил по сути антихудожественный результат. Отсюда, видимо, мысли академика о переводе стихов прозой.

Переводы а ля Гаспаров грешат погрешностями в русском поэтическом языке. Дело в том, что афоризм "поэзия - это лучшие слова в лучшем порядке" вполне научно обоснован.  

Поэтический язык тогда лишь значителен, когда высказанный на нем образ воспринимается легко, без видимых усилий по осмыслению. Более того, весь образный строй значительного стихотворения системен по определению и не может быть переструктурирован на чужом языке без потерь. Вот только есть профессиональные потери, обоснованные методом, и есть дилетантские подходы, связанные с неумением облекать поэтические образы оригинала в поэзию перевода.

Сложнее с вольными версиями. Действительно, вольный переводчик владеет русским поэтическим языком, ибо, как правило, сам является крупным поэтом. Более того, бывают и очевидные удачи, связанные чаще всего с тем, что и автор оригинала, и автор перевода живут в одну эпоху и работают в близком поэтическом ключе. Наиболее удачный, по-моему, пример - перевод А. К. Толстого "Довольно!...", являющийся вольным, по поэтически точным переложением аналогичного стихотворения Гейне.

Но вернемся к "Римским саркофагам" Рильке. Наиболее Известны три версии, принадлежащие переводчикам советской эпохи - Богатыреву, Летучему, Микушевичу. Чтобы не цитировать целиком их тексты, обратим внимание на первый терцет, видимо, сложный для поэтической интерпретации. Вот трактовка Богатырева:

… пока уста, не знающие звуков, его не поглощали. (Где, когда найдётся мозг, чтоб научить их речи?)…

Здесь сохранено понятие "мозг", но утрачено рильковское "um ihrer einst sich zu bedienen", то есть некий мозг

должен заинтересоваться судьбой саркофагов (у Рильке точнее: "служить гробнице"), а не учить червей говорить. Пожалуй, это расхождение - следствие

всей структуры перевода и самой техники Богатырева. Отметим, что точный по содержанию перевод есть у Ганса Сакса, но поэтически сей альтернативный вариант нехорош. А задача профессионального переводчика, как нам кажется, совместить дух и букву оригинала.

Вот трактовка Летучего:

... что сгинет в равнодушных к нашим мукам безвестных ртах. Чьей волей и когда им вменена забота роковая?...

Мы видим, что - в полном соответствии со своими установками - переводчик уводит читателя от оригинальной манеры Рильке

к той общей интонации, которая присутствует вообще в большинстве переводов в книгах Летучего. Но именно эта естественная интонация, пусть и несвойственная самому Рильке,

сделала рилькиану Владимира Летучего максимально востребованной. Однако в данном случае перевод Летучего достаточно далек от оригинала не только интонационно, но и содержательно.

Вот трактовка Микушевича:

... неведомыми ртами хищно съеден, безмолвными. Но где же затаён мозг, чьё призванье — трапеза такая?...

И вновь вызывает сомнения передача содержания уже упомянутой строки оригинала. Вряд ли хоть у какого мозга есть призвание хищно съедать трупы...

А вот вполне профессиональный, хотя и не столь знаменитый перевод (возможно, еще пока), сделанный в наши дни Евой Михайловой:

пока уста, не тронутые звуком,

ту плоть не поглощали без следа.

(Где мозг, тобою молвивший, гробница?)

Здесь претензии такие, что ключевая строка терцета чересчур уж вольная. Попытка решения интересная, но вновь уводящая от сути высказывания.

Мой перевод "Римских саркофагов" сделан примерно в конце 80-х. Я отнюдь не хочу сказать, что перевел лучше прочих.

Всем удачи!

Римские саркофаги

 

Как бы и нам поверить не пришлось

(ведь взвешен и сочтен любой из нас),

что беспокойство, ненависть и злость

пребудут в нас не только здесь, сейчас, –

 

как в саркофаге, много лет назад

хранившем плошки, камешки, стекляшки

и – в погребальных лентах, как в рубашке –

предмет, столь падкий на распад,

 

пока народец, напрочь чуждый звукам,

все не прибрал к рукам. (Кто и когда

немые рты научит разговору?)

 

Потом уже по древним акведукам

сюда проникла вечная вода,

и плещет здесь, и блещет по сю пору.

Оригинальный текст

Was aber hindert uns zu glauben, dass

(so wie wir hingestellt sind und verteilt)

nicht eine kleine Zeit nur Drang und Hass

und dies Verwirrende in uns verweilt,

wie einst in dem verzierten Sarkophag

bei Ringen, Götterbildern, Gläsern, Bändern,

in langsam sich verzehrenden Gewändern

ein langsam Aufgelöstes lag -

 

bis es die unbekannten Munde schluckten,

die niemals reden. (Wo besteht und denkt

ein Hirn, um ihrer einst sich zu bedienen?)

 

Da wurde von den alten Aquädukten

ewiges Wasser in sie eingelenkt -:

das spiegelt jetzt und geht und glänzt in ihnen.

 

Из "Новых стихотворений" Рильке, часть первая