Райнер Мария Рильке. Сфинкс

Когда приходится говорить об иронии, пронизывающей весь сборник Рильке «Жертвы ларам», то надо упомянуть и о тематическом, и о стилевом разнообразии этого сборника. Ирония повсеместна, однако выглядит она по-разному, порой весьма макабрически. Здесь легко отыскать не только виды Праги, часто сделанные в экспрессионистской манере, в 1895 году вовсе не ведущей в немецкой поэзии, но и социальные зарисовки. Иногда с удивлением спрашивают: а был ли Рильке экспрессионистом? В зрелые годы – нет, уже не был. Но как раз в период «Жертв ларам» Рильке еще только ищет свою манеру, так что совершенно не удивительно, что опирается он на поэтические нововведения, свойственные тогдашней немецкой поэзии, поглощенной творческими поискам в русле модернизма. К поэтам экспрессионистского толка относится и Эльза Ласкер-Шюлер (1869-1945), и ровесник Рильке Теодор Дойблер (1876-1934), и, скажем, Эрнст Барлах (1870-1938), который, хотя и не писал стихов, прославился своими скульптурами в духе раннего экспрессионизма – и прозой. Дело не во влиянии «кого-то на кого-то», а в самом воздухе эпохи, который не могли не впитывать в себя молодые поэты.

Экспрессионизм мрачно иронизирует по поводу окружающей действительности, поскольку она (действительность), с точки зрения поколенческих воззрений, страшна и уродлива, однако в этом ужасе есть своя погибельная красота. Эта тенденция проявляется в таком трагичном по ситуации стихотворении Рильке, как «Сфинкс». В стихотворении речь идет о (скорее всего) женщине-самоубийце, умирающей в госпитале для умалишенных. Почему «скорее всего»? А потому что Рильке не дает прямого ответа на то, что именно происходило и происходит, специально не называет вещи своими именами, а рисует своего рода загадочную картинку, ребус, требующий тщательного разгадывания. Прежде всего, вывод такой – Рильке и других поэтов-модернистов никак нельзя понимать и переводить буквально.

Он, например, пишет «in starrer Hand das heiße Rohr von Stahl». То есть, женщина-полутруп крепко держит в негнущихся пальцах «горячую трубу из стали». Тут разгадка несложная: очевидно, речь идет о револьвере, чье дуло еще горячее после выстрела («дымящийся револьвер»», если сказать по-русски). Переводить das Rohr как «тростник, камыш» или даже «трость» совершенно невозможно, так как значение не соответствует описываемой в стихотворении ситуации. Тем более, что в немецком языке относительно «Rohr» есть традиционное толкование – «ствол»; (das Rohr auf die Lafette aufziehen – перетягивать ствол на лафет).

Но где здесь ирония? Она появляется опять же за счет обрисованной в стихе ситуации. Появляются уличные зеваки (Die Menge gaffte), потом приезжает карета скорой помощи (Bis der Rettungswagen) – и пафос трагичности стирается за счет бытовых деталей. Тут, видимо, в этом зыбком балансе между иронией и трагедией, в тщательной прорисовке психологии самого образа, отличающегося от реальности и реализма модернистским искажением форм, и происходит волшебство понимания авторской речи, крайне малопонятной для непосвященных и просто убийственной для проблемы «точного» перевода. Возможно, именно в зыбкости авторского «Я», в постоянной нюансировке «авторской точки зрения на событие», и заключается притягательное обаяние рильковской поэзии.

 

Сфинкс

 

Ее нашли в довольно жутком виде:

раскроен череп, и при ней притом

был револьвер. Зеваки, это видя,

пошли за доктором; - тот рявкнул: «В желтый дом!»*

 

Так... одежонка, шаль... И ни записки,

ни документов. Даром, что жива.

Врач задавал вопросы тоном склизким,

потом священник... Зряшные слова!

 

Вдруг поздно ночью что-то прохрипела

она... Не жгло ль признанье ей уста?

Но кто услышит? Вскоре отлетела...

Что там, снаружи? –

 Та же пустота.

*стены старейшей в Праге городской больницы выкрашены в желтый цвет

 

 

Sphinx

Sie fanden sie, den Schädel halb zerschlagen,

in starrer Hand das heiße Rohr von Stahl.

Die Menge gaffte. — Bis der Rettungswagen

sie brachte in das gelbe Stadtspital.

 

Nur einmal hat das Aug sie aufgeschlagen…

Kein Brief!, kein Name, nur ein Kleid, ein Schal;

dann kam der Arzt mit seinem leisen Fragen

und dann der Priester. — Sie blieb stumm und fahl.

 

Doch spät bei Nacht, da wollt sie etwas sagen,

gestehn… Doch niemand hörte sie im Saal.

Ein Röcheln. — Dann ward sie herausgetragen,

sie und ihr Schmerz. —

Und draußen steht kein Mal.




Игорь Белавин Песни, поэтический перевод, 2023

Сертификат Поэзия.ру: серия 3879 № 178836 от 05.12.2023

1 | 17 | 240 | 28.02.2024. 16:26:28

Произведение оценили (+): ["Ирина Бараль"]

Произведение оценили (-): []


Добрый день, Игорь. Можете не принимать близко к сердцу:

в довольно жутком виде    - плохо

и при ней притом                - плохо

Зеваки, это видя,                  - плохо

 

 Откуда они взялись, и как – толпой за каретой ск. помощи в психушку?

Кто их туда пустил?

 Извините...


То, что Вы прочитали и написали, хорошо
то что высказались - тоже нормально
но зеваки берутся с улицы
а за доктором в те времена бегали,
посылали слугу или гонца

Зеваки, это видя, пошли за доктором, а там уж – в желтый дом.

Дело Ваше

Вот как раз эта коллизия меня и беспокоит
если так воспринимается текст, надо переделывать
я вообще вдумчиво отношусь (насколько могу)
ко всяким замечаниям
это дело полезное
спасибо!

Дорогой Игорь,

начнем? Хотя я знаю, что Вы по сложившейся традиции не захотите отвечать ни на один мой вопрос 😜 

При этом  по некоторым замечаниям вносите правки по тексту.


«Ее нашли в довольно жутком виде:»

А что, бывает  —  и «недовольно» жуткий вид:)? Шучу.

Если серьезно,  присандаливание к жуткому виду этого «довольно» должно было бы означать, что с героиней  могло произойти что-то не очень приятное, но возможно, скорее,  даже со смешным оттенком, но никак не трагедия.


А тут женщина стрельнула в себя и раскроила череп. Может, уже померла, или 

находится при смерти. Какое там «довольно»…


«Зеваки, это видя, пошли за доктором, а там уж – в желтый дом.»

Получается, что зеваки пошли за доктором (куда-то), а потом они же направились  и в жёлтый дом (а доктор куда подевался?)


По-моему, это совсем  не так. В стихотворении говорится о том, что толпа  ( ладно, пусть, «зеваки») ахнула (ахнули) - а несчастную женщину отвезли в больницу.

Дальше у Рильке   она  разок приоткрыла один глаз. Ладно, Вы решили это пропустить.


«Врач задавал вопросы тоном склизким». А, вот и доктор снова появился! Но это  что за тон такой у него? Слово «склизкий», как правило,  имеет отрицательную коннотацию. За  что Вы к доктору так?  Он же ни в чем не виноват и просто  расспрашивал героиню тихим голосом.

А потом и священник пришел. Почему он у Вас произносит «зряшные» слова? Опять обидная для него отрицательная коннотация. Которой нет у Рильке.

 «Не жгло ль признанье ей уста?» - уж точно эти «иль» и «уста» совсем не рильковские, а ненужно-пафосные и устаревшие, которым тут не место.

Где-то так.

Вы не очень внимательно прочитали текст перевода,
но это в сущности неважно, как прочитали так и задали вопросы
я обычно не объясняю, но прислушиваюсь
замечание Косиченко принято, подумаю и
обязательно переделаю строчку №4
спасибо! Ваши замечания я тоже внимательно прочитал, Александр

Здравствуйте, Игорь! Извините за нескромный вопрос. Но Вы уверены, что в немецком языке тоже есть такая идиома как "желтый дом"? Насколько мне известно, она существует только в русском.
С уважением,
Валентин

Здравствуйте, Валентин
у меня в начале есть объяснение, как, скорее всего, происходили события. У Рильке упоминается желтый больничный корпус (в Праге), что само по себе с нашей идиомой, происходящей, как известно, из местных реалий петровских времен, никак не связано. Я обыгрываю рильковский образ, только и всего. Образ "желтой больницы" связан с Прагой, не с Германией. Но у Рильке даьше появляется врач, тихим голосом говорящий с пациенткой (та молчит). Если врач был лечащий, а не специальный, его голос был бы скорее командирский, а не вкрадчивый. Но в моей интерпретации и нет отсылки к русскому пониманию термина "желтый дом". У меня это не более чем хитрая игра с образами оригинала. 

Спасибо за разъяснения! Но, все-таки, сама мысль о том, что человека с наполовину раздробленным черепом повезли в психиатрический корпус, кажется мне абсурдной. Прежде чем лечить депрессию у человека с суицидальными наклонностями, одной ногой уже находящегося на том свете, его нужно вначале просто спасать. А в желтом доме этим никто заниматься не умеет.

А кто говорит о "психиатрическом корпусе"?. Вы, Валентин, навязываете моему переводу свою трактовку, чего делать не нужно. В принципе, уж при начале процесса подготовки издания, такие места комментируются. Можно в ссылке обговорить для читателя, что речь о пражской городской больнице ("желтом здании", н без лишнего контекста), где все в одном флаконе.  В том числе, это мог быть полицейский врач. Вот это желание домыслить за автора или переводчика, что он не писал, но Вы там видите - это, с моей точки зрения, издержки Инета.
Удачи! 

Игорь, я Вашему переводу ничего не навязываю. Просто  для русского читателя "желтый дом" в отношении больницы - это устойчивая идиома психиатрического корпуса.
Извините, конечно, но не я один прочитываю это так...
Тем более , что врач рявкнул: "В желтый дом!"
PS дело в том, что я прочёл перевод этого стихотворения на польский язык, и там ни малейшего намёка на психиатрическую клинику нет - простая городская больница... Как впрочем и у Рильке

Тогда это вопрос к принципам перевода, к "школе".
В русском языке любого перевода прячется множество ассоциаций, которых нет и не может быть в оригинале;
степень русификации зависит от "школы", у школы Маршака она еще выше, чем у моих переводов в целом. Но без допущения, что русский в переводе столько поэтичен, как в обычных русских стихах, переводы усыхают до полной условности. Я не вкладываю в свой "желтый дом" никаких дополнительных коннотаций,  кроме как отсылки к фотографии знаменитой пражской больницы для бедных. Можно проверить, работали ли там в 19 веке врачи-психиатры (тогда терминология была, впрочем, другая) или хотя бы полицейские с врачебным уклоном. Это укладывается в рамки моих представлений о технике перевода. Напрямую у Рильке нет слова "психиатрия", это не то время, архаика, так сказать. Всех благ! 

Нет, Игорь! Не стоит любые промашки прикрывать "школой". И то, что в словосочетание "желтый дом" Вы не вкладываете никаких дополнительных коннотаций, не означает, что это словосочетание нейтрально. В него вложили определённый смысл задолго до нас предыдущие поколения . И беда в том, что при его употреблении кардинально меняется специфическая рильковская атмосфера стихотворения...
С уважением,
Валентин

А вот тут предлагаю прекратить бессмысленную дискуссию, Валентин
Вы (а я с этим явлением сталкиваюсь постоянно в течении более чем 40 лет) всегда, не смотря на любую логику событий, будете настаивать на своем праве понимать Рильке лучше других. Я лучше пойду туда, откуда пришел. И поищу там нужную мне атмосферу. Поверьте, "там" всегда найдутся люди, которые более согласятся со мной, нежели с Вами. Так оно все устроено!  

Извините, больше не побеспокою.

А я все же не могу с Вами согласиться по поводу идиом, Игорь. Напиши Вы "желтый корпус", мог бы быть другой разговор, а так - коннотация устойчивая. По-моему, при переносе текста в систему координат другого языка с этим необходимо считаться. А читатель ничего навязать не может: он читает либо нет.

Это все очень глубокие вопросы, Ирина.
Именно поэтому я часто говорю  "о разных школах" в переводе. А в оригинальной поэзии это будут разные направления. Школа, допускающая одни возможности 
использования ЯП, будет всегда враждовать со школой, эти возможности исключающей. Поскольку я присутствовал при таких (печатных и устных) спорах с середины 70-х, причины их и способы ведения мне известны изнутри. Другой вопрос, что ни одна "школа" не должна бы нарушать правила хорошего вкуса. Но на практике это вряд ли возможно. Пастернак, будучи замечательным переводчиком, допускал очень грубые вольности. Маршак вечно скатывался в социальность там, где ее не было и в помине. и так далее. Мысль современных переводчиков, что уж они-то преодолели огрехи и Пастернака, и Маршака вместе взятых натыкается на другие препоны, которые ранее оными переводчиками считались преимуществами "новой школы". Драка между отдельными представителями возможна, но она не должна переходить в мордобой, а я такое в свое время видал. 
О состоянии дел с читателями я могу говорить часами. Однако моя знакомая, литературный критик, говорила так: я всего лишь квалифицированный читатель.
Вы лично, Ирина, даете очень дельные советы (я слежу за обстановкой, хотя стараюсь больше помалкивать). Это, вероятно, реальный опыт редактора художественной литературы.