Ветер сырой, нагая земля…
Мы едем по грязи упрямо;
И всё же поёт и звенит душа:
«Солнце, ты – грозное пламя!»

Это старинной песни припев,
Что часто няня мне пела --
«Солнце, ты – грозное пламя!» -- и песнь,
Словно валторна, звенела.

О лиходее та песня была,
В довольстве и неге погрязшем;
Нашли в лесу его, наконец,
На старой иве висящим.

Убийце тому приговор
Прибили к стволу гвоздями;
Мстители Фемы* свершили суд --
«Солнце, ты – грозное пламя!»

Солнце – истец. И добилось оно

Для злыдня-убийцы срама,
Запомнив Оттилии смертный крик:
«Солнце, ты – грозное пламя!»

Как вспомню песню, так думаю вновь
О няне, старушке любимой --
Её морщинки на смуглом лице

Вижу с тоской нестерпимой.

В мюнстерском крае она родилась.
Ах, с нею был мир чудесен:
Знала она много страшных легенд,
Народных сказок и песен.

Сердце моё трепетало, когда
Рассказ был о королевне, 

Что косу плела золотую свою
На пустоши за деревней.

Она, как служанка, должна была там
Присматривать за гусями.
Домой возвращалась по вечерам,
Скорбела перед вратами:

Над ними -- прибитая голова
Коня её вороного.
Принёс королевну он в край чужой,
Далёкий от отчего крова.

Тяжко вздыхала дочь короля:
«Ты, Фалада, здесь -- на заборе!»
И конская голова в ответ:
«Гусей ты пасёшь! О горе!»

Тяжко вздыхала дочь короля:
«Ах, если бы мать дозналась!»
И конская голова в ответ:
«Сердце б её разорвалось!»

Не смел я вздохнуть, коль старушка моя
Серьёзно и тихоголосо
Рассказывала, каким же он был,
Таинственный наш Барбаросса.

Что умер он – уверяла она --
Лишь бредни в учёной сфере.
Спрятался он и живёт со своей
Дружиной в горной пещере.

Кифхойзер – название той горы,
Там в сумраке горных провалов
Призрачно светятся огоньки
Высокосводных залов.

В первом зале – конюшня, в ней
Тысячными рядами
Кони оседланные стоят,
Сверкая во тьме уздами.

Взнузданы и готовы в поход,
Застыли в немом покое --
Не ржёт ни один и копытом не бьёт,--
Словно литьё стальное. 

В зале втором увидишь ты
Солдатушек на соломе,
Тысячи воинов-бородачей
Притихли там в сладкой истоме.

Вооружённые до зубов,
Даже не шевельнутся,
Недвижно все храбрецы лежат,
Никак не могут проснуться.

А в третьем зале полным-полно
Мечей и кольчуг из стали,
Есть шлемы серебряные, топоры
И дедовские пищали.

Пушек немного, но всё же их
Хватало бы на батареях,
И чёрно-красно-золотой
Флаг водружён на трофеях.

В четвёртом зале кайзер живёт.
Вот уж столетья минули
Как он, опершись о каменный стол,
Сидит на каменном стуле.

До самой земли его борода,
Рыжая, словно пламя,
То подмигнёт он глазом одним,
То вдруг поведёт бровями.

Задумался он или спит?
Попытки узнать напрасны;
Но в предназначенный час
Встанет он, мощный и властный.

Славное знамя подняв высоко,
Крикнет: «По коням! По коням!»
Проснутся воины, вздрогнет земля,
Внимая набатным звонам.

И вот они -- на своих конях,
Бьющих копытами, ржущих!
Помчались в мир под железный лязг,
Под звуки труб зовущих.

Ловко скачут и ловко бьют,
Они отоспались отлично.
Кайзер выносит суровый вердикт:
Убийц покарать публично --

Погибель убийцам за то, что они
Сгубили своими делами
Германию-деву с косой золотой --
«Солнце – ты грозное пламя!» 

И всем, кто в замках своих втихаря

Смеялся, строча доносы,

Не избежать наказанья его,
Гневного Барбароссы!---

Как нянины сказки добры, как звенят

Прекрасными чудесами!
Моё суеверное сердце кричит:
«Солнце, ты – грозное пламя!»

***

Примечания:

*«Фемические суды, фемы, фемгерихт (ср.-нижн.-нем. feme) — система тайной судебной организации, появившаяся в Вестфалии в конце XII— начале XIII веков. Суды существовали в Германии и ряде других европейских стран в XII—XVI веках, однако последний фемический суд был отменён французским правительством в Мюнстере в 1811 году.»/Википедия

** Иллюстрация из Википедии.

***

Caput XIV

Ein feuchter Wind, ein kahles Land,
Die Chaise wackelt im Schlamme;
Doch singt es und klingt es in meinem Gemüt:
»Sonne, du klagende Flamme!«

Das ist der Schlußreim des alten Lieds,
Das oft meine Amme gesungen –
»Sonne, du klagende Flamme!« Das hat
Wie Waldhornruf geklungen.

Es kommt im Lied ein Mörder vor,
Der lebt' in Lust und Freude;
Man findet ihn endlich im Walde gehenkt
An einer grauen Weide.

Des Mörders Todesurteil war
Genagelt am Weidenstamme;
Das haben die Rächer der Feme getan –
»Sonne, du klagende Flamme!«

Die Sonne war Kläger, sie hatte bewirkt,
Daß man den Mörder verdamme.
Ottilie hatte sterbend geschrien:
»Sonne, du klagende Flamme!«

Und denk ich des Liedes, so denk ich auch
Der Amme, der lieben Alten;
Ich sehe wieder ihr braunes Gesicht,
Mit allen Runzeln und Falten.

Sie war geboren im Münsterland,
Und wußte, in großer Menge,
Gespenstergeschichten, grausenhaft,
Und Märchen und Volksgesänge.

Wie pochte mein Herz, wenn die alte Frau
Von der Königstochter erzählte,
Die einsam auf der Heide saß
Und die goldnen Haare strählte.

Die Gänse mußte sie hüten dort
Als Gänsemagd, und trieb sie
Am Abend die Gänse wieder durchs Tor,
Gar traurig stehen blieb sie.

Denn angenagelt über dem Tor
Sah sie ein Roßhaupt ragen,
Das war der Kopf des armen Pferds,
Das sie in die Fremde getragen.

Die Königstochter seufzte tief:
»O Falada, daß du hangest!«
Der Pferdekopf herunterrief:
»O wehe! daß du gangest!«

Die Königstochter seufzte tief:
»Wenn das meine Mutter wüßte!«
Der Pferdekopf herunterrief:
»Ihr Herze brechen müßte!«

Mit stockendem Atem horchte ich hin,
Wenn die Alte ernster und leiser
Zu sprechen begann und vom Rotbart sprach,
Von unserem heimlichen Kaiser.

Sie hat mir versichert, er sei nicht tot,
Wie da glauben die Gelehrten,
Es hause versteckt in einem Berg
Mit seinen Waffengefährten.

Kyffhäuser ist der Berg genannt,
Und drinnen ist eine Höhle;
Die Ampeln erhellen so geisterhaft
Die hochgewölbten Säle.

Ein Marstall ist der erste Saal,
Und dorten kann man sehen
Viel tausend Pferde, blankgeschirrt,
Die an den Krippen stehen.

Sie sind gesattelt und gezäumt,
Jedoch von diesen Rossen
Kein einziges wiehert, kein einziges stampft,
Sind still, wie aus Eisen gegossen.

Im zweiten Saale, auf der Streu,
Sieht man Soldaten liegen,
Viel tausend Soldaten, bärtiges Volk,
Mit kriegerisch trotzigen Zügen.

Sie sind gerüstet von Kopf bis Fuß,
Doch alle diese Braven,
Sie rühren sich nicht, bewegen sich nicht,
Sie liegen fest und schlafen.

Hochaufgestapelt im dritten Saal
Sind Schwerter, Streitäxte, Speere,
Harnische, Helme, von Silber und Stahl,
Altfränkische Feuergewehre.

Sehr wenig Kanonen, jedoch genug,
Um eine Trophäe zu bilden.
Hoch ragt daraus eine Fahne hervor,
Die Farbe ist schwarzrotgülden.

Der Kaiser bewohnt den vierten Saal.
Schon seit Jahrhunderten sitzt er
Auf steinernem Stuhl, am steinernen Tisch,
Das Haupt auf den Armen stützt er.

Sein Bart, der bis zur Erde wuchs,
Ist rot wie Feuerflammen,
Zuweilen zwinkert er mit dem Aug',
Zieht manchmal die Braunen zusammen.

Schläft er oder denkt er nach?
Man kann's nicht genau ermitteln;
Doch wenn die rechte Stunde kommt,
Wird er gewaltig sich rütteln.

Die gute Fahne ergreift er dann
Und ruft. »Zu Pferd! zu Pferde!«
Sein reisiges Volk erwacht und springt
Lautrasselnd empor von der Erde.

Ein jeder schwingt sich auf sein Roß,
Das wiehert und stampft mit den Hufen!
Sie reiten hinaus in die klirrende Welt,
Und die Trompeten rufen.

Sie reiten gut, sie schlagen gut,
Sie haben ausgeschlafen.
Der Kaiser hält ein strenges Gericht,
Er will die Mörder bestrafen –

Die Mörder, die gemeuchelt einst
Die teure, wundersame,
Goldlockichte Jungfrau Germania –
»Sonne, du klagende Flamme!«

Wohl mancher, der sich geborgen geglaubt
Und lachend auf seinem Schloß saß,
Er wird nicht entgehen dem rächenden Strang,
Dem Zorne Barbarossas! – – –

Wie klingen sie lieblich, wie klingen sie süß,
Die Märchen der alten Amme!
Mein abergläubisches Herze jauchzt:
»Sonne, du klagende Flamme!«