О себе: родилась и живу в Москве, училась в МГУ на историческом факультете, затем изучала там же иностранный язык. Преподаю английский. Печаталась в журнале "45-я параллель», в "Южной звезде", "Зарубежных задворках" и на различных поэтических сайтах.

 

Страница автора: https://poezia.ru/authors/lisasha

 

Ольга, Вы, как-то сказали, что со временем мысль о бренности всего земного даже приводит в восхищение. Меня в восхищение привело само Ваше высказывание. Можно услышать продолжение?

 

Когда, будучи маленьким ребёнком, бежишь, бывало, по майской улице, зажав в кулаке свои двадцать копеек на мороженое, и солнышко пригревает спину, а животу холодно, то с удовольствием произносишь про себя «это Я», и снова «Я» до такого состояния, что сосредоточение на этой простой мысли поднимает тебя над землёй, а само понятие «Я» расплывается и почти исчезает за ненадобностью... Это так меня занимало, что, однажды случайно научившись этому, я не могла отказать себе в такой радости! В детстве ничего не знаешь о том, что такое амбивалентность мира, что такое философия, не знаешь о существовании духовных практик, тем более в обычной, вполне здоровой советской семье... Не было в родительской библиотеке, разумеется, ни богословских трудов, ни даже Булгакова – наученные суровым опытом, они бы и не стали держать этих книг дома! Но того, что у нас было, уже было достаточно для меня – и великолепный Николай Васильевич Гоголь, и баллады Жуковского, и «Уленшпигель» Шарля де Костера, и Анатолий Виноградов, «Три цвета времени» которого папа почему-то читал мне на ночь вместо сказок... Вся имеющаяся библиотека впоследствии была исследована мною вдоль и поперёк... Читался запоем «Великий Моурави» Анны Антоновской, и мама, спохватившись, тщетно пыталась вырвать из моих рук навсегда любимого Достоевского! В общем, нонконформизм выращивался исподволь. За детьми уследить чрезвычайно трудно! В шестом классе я ясно произнесла: «Папа, как, должно быть, хорошо и правильно то, что в нашей стране больше не нужно думать! Раньше люди думали – у них были разные религии, разные философские школы! А теперь ты родился – и сразу коммунист и атеист! А если нет, то тебя сразу же поправят!» Папа схватился за голову и пробормотал всё, что он думает о «новом поколении», но не без некоторого удовлетворения...

В юности, пройдя через все юношеские кризисы, я таки дожила до счастливых университетских лет. Тогда не только библиотека МГУ представляла большую ценность, но и «Самиздат», те книги, которыми мы все зачитывались до глубокой ночи! Вот тогда и Булгаков, и «запрещённые поэты», и Елена Блаватская явились на свет – и поразили меня сходством и созвучием со всем, что «мы уже знаем днесь» ... Иногда опыт совпадал буквально и дословно. Большая наивность думать, что ты всё понял, всё вынес из прочитанного. Скорее всего, твой собственный небольшой опыт входит в резонанс с книжным, интуитивно выносит тебя в область необыденного, и не нужно уже ничего внешнего... Тем более, когда твой внутренний мир уже не нуждается во внешнем так сильно, как в ранней юности.

Осознание того, что твой внутренний мир не очень нуждается во внешнем, согревает! И помогает, конечно... У Фейхтвангера в «Еврее Зюссе» есть трогательный персонаж – молодая девушка, одаренная, красивая, голубоглазая, которую, насколько я помню, конечно же, звали Мария... Там сказано, что при всех дарах, которые преподнесла ей природа, она вышла замуж в свой срок и с ней абсолютно ничего так и не случилось, так и не произошло... Жизнь её при всех волшебных ожиданиях оказалась вполне посредственной.  Когда я читала «Зюсса» в свои восемнадцать, у меня сердце сжалось: я узнала себя в этой героине, безошибочно поняла, что со мной так ничего и не произойдёт. Так и вышло. Но, как бы ни менялось с возрастом мировоззрение, какие бы испытания мне ни выпали, и как бы скудно ни было существование, человек-поэт окружен чудесами и открытиями высшей пробы. Как оказалось, ему принадлежит весь мир! Поэт свободно распоряжается категориями пространства и времени, стоит только закрыть глаза... Поэт путешествует куда ему угодно, а собеседники его известны — это и Данте, и Пушкин, и Шекспир, и ему вовсе не нужен «нечистый дух» для того, чтобы владеть любыми сокровищами... Вот они, редкие сокровища, – на расстоянии вытянутой руки! А вокруг нас лежит ещё неизведанный горний мир, о котором мы ничего не знаем. Мы не знаем, как устроен в действительности и наш земной бренный мир, переменчивость и сама «бренность» которого и приводит меня в восхищение!

 

Мне крайне импонирует Ваше видение. И о многом захотелось спросить. Но начну с Достоевского. Его, я так поняла, Вы впервые читали в подростковом возрасте. Что именно тогда так зацепило? Перечитывали что-нибудь позже? Есть ли в его посылах нечто такое, что может расслышать только юность?

 

Конечно, в юности прежде ярко запоминаются те моменты, которые связаны с любовными переживаниями! Я считывала ясно у Фёдора Михайловича, что мужско-женские отношения бывают удивительно жестокими, и следила за «поединком» Настасьи Филипповны и князя Мышкина, затаив дыхание... Никаких аллюзий по поводу Христа и Грешницы у советского подростка, ясное дело, быть не могло... И то, что Достоевский, как религиозный писатель, показывает, что происходит с людьми, отпавшими от Бога, мне не приходило в голову, только сострадание надрывало душу... Однако убийство старухи-процентщицы, к примеру, и настроения Раскольникова моментально вызвали ассоциацию с нашей Октябрьской революцией... Как сказала Таня Тёткина в великолепном фильме «В огне брода нет»: «Нужно только всех супостатов извести, что пьют кровь простого народа!» ... Вот и Раскольников – такой народный герой, который вместе со старухой Алёной Ивановной ещё и Лизавету убил, невинную, больную, кроткую и беззащитную! Тут уж мой нежный отроческий ум заполучил свой первый когнитивный диссонанс! Оказалось, что «слезинка ребёнка» никогда никого не останавливает в этом мире! И «Бесы» Достоевского – это те самые революционеры, именами которых были названы наши улицы, площади и станции метро. И что наш мир ещё не такое выдерживает... Глядя на страдания чиновника Мармеладова, я впала всей своей юной душой в ересь оригенства, не сознавая того... Ведь что есть Господь, если не любовь, прощение и милость? Ко всем, ко всем! Всепонимающий, он и судия. Ведь ясно сказано у Фёдора Михайловича: «Приидет (Господь) в тот день и спросит: «А где дщерь, что мачехе злой и чахоточной, что детям чужим и малолетним себя предала? Где дщерь, что отца своего земного, пьяницу непотребного, не ужасаясь зверства его, пожалела?» И скажет: «Прииди! Я уже простил тебя раз… Простил тебя раз… Прощаются же и теперь грехи твои мнози, за то, что возлюбила много…» И простит мою Соню, простит, я уж знаю, что простит… Я это давеча, как у ней был, в моем сердце почувствовал!.. И всех рассудит и простит, и добрых, и злых, и премудрых и смирных… И когда уже кончит над всеми, тогда возглаголет и нам: «Выходите, скажет, и вы! Выходите пьяненькие, выходите слабенькие, выходите соромники!» И мы выйдем все, не стыдясь, и станем. И скажет: «Свиньи вы! образа звериного и печати его; но приидите и вы!» И возглаголят премудрые, возглаголят разумные: «Господи! почто сих приемлеши?» И скажет: «Потому их приемлю, премудрые, потому приемлю, разумные, что ни единый из сих сам не считал себя достойным сего…» И прострет к нам руце свои, и мы припадем… и заплачем… и все поймем! Тогда всё поймём!»

Вот ведь отличная фраза «из школьного сочинения»: «Раскольников – такой народный герой, который вместе со старухой Алёной Ивановной ещё и Лизавету убил...» (Так и видишь, как вооруженный топором Раскольников вместе со своей подельницей - старухой Алёной Ивановной – ещё и Лизавету прикончили!) Вот что значит Достоевский – отец русского детективного жанра! Говорить о Достоевском можно бесконечно... Ведь «если Бога нет, тогда всё позволено», – это та его мысль, которая особенно отзывается именно у подростка... Не только «Братья Карамазовы», но и роман «Подросток», прямо адресованный юношеству, ясно показывает, что происходит с человеком, когда он о Боге забывает ради собственной прихоти... Но мои домашние этой темы не касались, к религии относились спокойно, а про «всё позволено», кажется, даже и не слыхали! Пришлось и мне успокоиться, глядя на них! Есть книги, с которыми душа развивается и растёт, и которые сопровождают человека всю его жизнь. В каждом новом возрасте они читаются по-новому. Сегодня самое время перечитать Достоевского – не только Оруэлла и Виктора Франкла... Мне кажется, если лет десять мы его не открывали – значит, мы его ещё толком не прочли!

 

Ольга, Вы сказали, что Достоевский - христианский писатель. А если говорить о христианском аспекте в литературе вообще, каков, на Ваш взгляд, её вклад в отношения человека с Богом? Мне кажется, как привлечь может, так и оттолкнуть...

 

 

 В сущности, с тех пор, как московский  митрополит Феогност, родившийся в Константинополе, писал своему приятелю, константинопольскому логофету, о том, что изнывает от скуки, и что в Москве ему не с кем поговорить, и отправлял в Византию богословские статьи, имевшие успех в «аристократических гостиных Палеологов», появилась у нас и своя духовная литература, а с приездом византийских и греческих художников на Русь - и собственное художественное видение, полное того самого «фаворского света», которым жила о ту пору даже и столичная Византия... Приобщившись ко всеобщему христианскому дому – Christendom – и сделавши первым русским святым Папу Римского Климента ( именно за этим Владимир Креститель вывез его мощи из Херсонеса), а позднее – провозгласив Русь духовной наследницей Рима и Константинополя ( Москва – Третий Рим!), мы именно в христианской купели и оказались, что бы с нами ни происходило! Именно с этой точки зрения мы смотрим на хорошее и дурное, оцениваем собственные поступки, даже если сами далеки от религиозного контекста и не осознаем себя частью христианской цивилизации. И, читая своим детям на ночь сказки братьев Гримм или Шарля Перро, вовсе не рефлексируем о том, какими глазами смотрим на мир и частью чего являемся! Редко кому из нас в детстве рассказывали, к примеру, японские сказки о Барсуке и Луне! Поэтому я полагаю, что вся наша литература, и древняя, и советская, и современная, имеет в той или иной степени христианский аспект и – христологического героя! Есть вещи неизгладимые, такие, как принадлежность к иудео-христианской цивилизации, к православию, например. Бывают здесь и тёмные, и светлые времена... И, глядя на мир сквозь исторический просвет, легче пережить настоящее, будто бы стремящееся к трансцендентному нулю... «Что было, то и будет, и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем...» Бывает нечто, о чём говорят : «смотри, вот это новое», но это было уже в веках, бывших прежде нас... Всё суета сует и томление духа... Всё соделал Он прекрасным в свое время, и вложил мир в сердце их, хотя человек не может постигнуть дел, которые Бог делает, от начала до конца. Познал я, что нет для них ничего лучшего, как веселиться и делать доброе в жизни своей» (Экклезиаст)... Говорят, что в мире всего лишь две «спонсорские мысли» – это любовь и страх... То, что не любовь, не созидание, всегда обусловлено страхом. Евангелия и духовные книги утешают и дают возможность этот страх преодолеть – ради любви. А идеи о том, как нужно повязывать голову, носить ли шорты, можно ли есть свинину и прочее – это, конечно, не утешение, а очень простая и поверхностная система координат, которая, как многим кажется, помогает организовать внешний порядок... Меня это тоже не привлекает, но я осознаю, что гораздо дальше этого есть великая тайна... А тайна – это то, что примиряет с жизнью и окрыляет поэта!

 

 

 

А другие формы искусства - изобразительное (да и декоративно-прикладное с его традиционными мотивами), архитектура, музыка? Как бы сравнили – по характеру воздействия – с литературой? В чём уступают слову, в чём его превосходят?

 

Вначале было Слово, и это совершенно очевидно! Очевидно всем в нашей культуре, и вся пишущая братия со мною согласится... Только вот без прекрасных образов, скульптуры, декора, церковной архитектуры донести Слово божие до людей оказалось невозможно, и все попытки иконоборчества в 8-9 веках, и вся боязнь «идолопоклонства» оказались напрасными – пришлось писать иконы и ставить статуи, и даже античную мифологию и античных богов удалось вернуть, пусть даже идеология поменялась, но художественные образы остались! А в западной Церкви ещё и музыка служила Богу... Вообще искусство тогда служило Богу, потому-то оно такое невероятно мощное и великое, приходится это признать! Мне кажется, для кого-то в самом начале – звук и музыка, они первостепенны, тем более что Слово и Музыка, Поэзия и Музыка когда-то являлись одним целым и были нераздельны. Архитектура имеет ту особенность, в отличие от других искусств, что её парадный фасад, её особые задачи диктует государство. Государство хочет показать через архитектуру, в чём его смысл и назначение... В детстве мы жили рядом с Царицыно с его причудливой псевдоготической архитектурой и пейзажным английским парком, и рядом с Коломенским, где находится церковь Вознесения Господня, построенная в 1532 году итальянцем Пьетро Аннибале – Петром Фрязиным – как моленная церковь, то есть в ней молились о будущем наследнике царского дома... Папа Климент Седьмой отпустил своего любимца в Россию ради герцогини Феррарской - Елены Глинской! И нетрудно было понять, какие именно смыслы декларировало тогда русское государство, и в какой культурной парадигме существовало! Кроме того, что архитектура была всегда государственным фасадом, она окружает нас с детства. Это первая прививка художественного вкуса - но это и наши дома, и наши первые впечатления, и родные места... Будь ты хоть египтянином в долине Нила! То же и музыка – она является нам вместе с колыбельной, с материнской лаской, даже если «медведь нам на ухо наступил».  Трудно представить себе мир без песен, зданий, картин и природных ландшафтов, и даже без декоративного искусства «малых форм» – потому что всегда есть некая памятная вещица, безделушка, очень часто хранимая с юных лет и дорогая сердцу…  И всё же в двадцатом веке любимые нами символисты, а позднее и авангардисты пытались обратиться к беспредметному миру – стараясь углядеть ту мысль, которая из некоего Начала, еще не облеченного в Слово, еще не ставшего Материей, сотворила Вселенную и все формы в ней... Такое авангардистское искусство принято называть богоборческим, в чём я очень сомневаюсь! Потому что любая религиозная мысль именно в этом направлении и развивалась... Книга, разумеется, по силе воздействия стоит очень высоко, выше всех искусств, так как именно идея способна захватить ум целиком и полностью перевернуть мировоззрение.

 

Ольга, Вы в совершенстве владеете английским языком. И пишете прекрасные стихи. Но переводов английских либо американских поэтов я у Вас не нашла. Так получилось, или это сознательный выбор?

 

Спасибо Вам сердечное за добрые слова в адрес моих стихов! Я не умею делать переводы! Всё, что я умею – это вариации на тему английской поэзии, европейской поэзии, восточной поэзии и т. п. Я глубоко понимаю ценность художественного перевода, без которого мы бы не узнали мировой поэзии и литературы вообще! Но всё, что у меня получается – это самостоятельные стихи, самостоятельные лирические стихотворения. Наша ранняя отечественная поэзия, конечно, чаще всего восходит к иностранному источнику, но меня интересует русская просодия такой, какой она сложилась приблизительно к 20-му веку... Высота, сила и интенсивность русской поэтической речи, особенности просодических средств языка, их функция, русский слог, богатство рифмы, интонация и т.п. ... Я вовсе не считаю себя поэтом – а только «частным человеком, пишущим стихи», как сказал когда-то о себе любимый мною Тютчев. И стараюсь сохранить за собой известную свободу… Переводчик же представляется мне самоотверженным человеком, способным «наступить на горло собственной песне» ради того, чтобы передать чужую мысль и биение другого сердца… Боюсь, что я в этом смысле эгоистична и не способна на самоотречение. Возможно, это изменится, и я возьмусь за художественный перевод - зарекаться нельзя... не исключаю того, что когда-то встану на этот путь и открою для себя совершенно новый мир!   «Как мир меняется! И как я сам меняюсь! Лишь именем одним я называюсь», - как писал поэт Николай Заболоцкий в Метаморфозах.

 

Хотелось бы спросить про Ваши взгляды на роль т.н. коллективного бессознательного в поэзии. Ну и в литературе вообще. Показалось, что могу такую тему затронуть.

 

Какой изумительный вопрос Вы мне задали! Вот уж, кажется, простор - архетипы, поведенческие паттерны, гипнотическое и сновидческое... Каждый поэт – отчасти и  сомнамбула, и медиум, но стоять одиноко перед этим  океаном и стараться хоть-что внятное сказать невероятно трудно... Чувствуешь себя Одиссеем на берегу, ещё до того, как Гомер отправит тебя в плавание... Цивилизация уже во времена Гомера была стара, а мифы, пусть и в устной традиции, передавались с тех времен, «когда деревья были большими"! Я полагаю, что вся наша цивилизация и культура черпают из этого океана, из этого источника... И пусть для европоцентричной науки само понятие бессознательного сформулировали Юнг и Фрейд, всё же и они тут были ловцами, а сами архетипы, разумеется, находятся в древнейшей части океана...  не только в великолепной античной поэзии и мифологии, но и на клинописных таблицах, в текстах Ашурбанипала, в Эпосе о Гильгамеше, в текстах Ниневийской и Александрийской библиотек, в средневековых штудиях... И в том великом путешествии на Восток, которое для меня ассоциируется с путевыми заметками французов и англичан, их интересом к Китаю и Египту, с открытиями Лейарда и Шампольона, Говарда Картера и лорда Карнарвона, множества археологов-любителей и монахов- миссионеров... Благодаря их усилиям мы знаем о книгах христиан-гностиков, об апокрифах, запрятанных подобно сокровищам; о тайнах иероглифов и клинописных таблиц... К коллективному бессознательному мы «бессознательно» относим и даосские, и индуистские, и буддийские тексты; всю мудрость Востока. А китайские литературные шедевры, такие, как «Троецарствие» или «Сон в Красном тереме» восхищают ещё и тем, в какой глубокой древности они были написаны!  Я помню ещё и «Записки у изголовья» Сэй-Сёнагон, которые читала в юности с тем самым чувством восхищения, удивления и узнавания... В русской поэзии та же тяга к экзотическому ярко проявлена у обожаемого мною Михаила Кузмина, у Николая Гумилёва... Оба наши Одиссея - Николай Гумилёв и Лев Николаевич Гумилёв – провели нас по степям Внутренней Монголии, Маньчжурии, Хазарии... А старший Гумилёв любил ещё и Африку! Лекции Гумилева- младшего о пассионарности народов собирают и сегодня, в двадцать первом веке, всё больше почитателей...  да и поклонников великого таланта Николая Рериха не становится меньше! Владимир Набоков постоянно обращается к теме отца - специалиста по бабочкам, энтомолога, и его путешествиям в Тянь-Шань, Памир, Тибет... И всё это суть поиски духовного пути. Такова была атмосфера эпохи, формирующей этот интерес!  Как только о «коллективном бессознательном» было объявлено вслух, художники и поэты полюбили Восток, его искусство, поэзию, его тайны и соблазны... В 1924 году поэт и писатель Андре Бретон пишет манифест сюрреализма; к нему примкнули Гийом Аполлинер, Поль Элюар, Луи Арагон...  Весь венский «Сецессион» отдавал должное Фрейду и буквально пропадал на сеансах в венских клиниках!  Сальвадор Дали мечтал о знакомстве с Фрейдом и хотел подарить очередную свою картину в духе «бессознательного» ... То было время науки, художественных идей и литературных идеалов. В духе «бессознательного» творили Рене Магритт, Жоан Миро, Джорджо де Кирико, Макс Эрнст, Жан Кокто, Луис Бунюэль. Мне очень близка по духу «Волшебная гора» Томаса Манна, эта поистине волшебная, таинственная книга... Тот эпизод, где врачи клиники ставят опыты с девушкой- медиумом и получают потрясающий результат, действительно характеризует нравы эпохи, её атмосферу и духовный накал. И модерн как художественный стиль, и декаданс как предчувствие беды... «Нет ничего нового под Солнцем», и всё же всё это незабываемо и необыкновенно интересно!

И мне кажется недостаточным просто упомянуть Карла Юнга, – ведь его труды, кроме научной, имеют и безусловную литературную ценность... «Архетипы и коллективное бессознательное» – поистине блестящая книга! Автор, разумеется, прослыл еретиком, мистиком и шарлатаном. Это неизбежно, когда входишь в столь глубокие воды... Но система символов работает, а предположение, что существует некий коллективный бессознательный разум, общий для всего человечества, абсолютно гениально! Ведь и «ноосфера» Вернадского, и исследование мифа в архаических первобытных культурах Клодом Леви-Строссом подтверждают то, что архетипическое существует.  Как существуют и бесконечные варианты «общего инварианта» ... Карл Юнг всё больше погружался в область иррационального; в глубины, ещё неизведанные, в темы табуированные, находившиеся под запретом.  И у Фрейда видим великолепные книги на эту тему – например, «Влечения и их судьба» и «Печаль и меланхолия», где он анализирует историю влечений в произведениях искусства и литературных сюжетах, в сценариях, где они переживают определённую судьбу. Поэтам в этом смысле грех жаловаться – и сказки, и сказочные сюжеты, и структурные мифы, все поэтические штампы и вся предшествующая традиция является для нас тем самым «полем», где у нас ничто не может быть отнято, где никто не может покуситься на наше право быть иррациональными, верить в чудесное и служить музам! Ну, уж разве случится тотальный разворот к эстетике очередного соцреализма, во что я мало верю...

 

Следующий вопрос, исходя из всего, задала бы о Ваших взглядах на литературное искусство древних культур

 

Я ещё помню блестящую московско-тартускую школу семиотики, где Юрий Михайлович Лотман,  Вячеслав  Всеволодович Иванов, Владимир Николаевич Топоров и другие выдающиеся филологи и лингвисты изучали проблемы праязыка и пралогического мышления, соотношения дискретного и континуального в языке и мышлении – на основе достижений социальной антропологии,  археологии, этнографии, этнологии... Их интересовали символы и знаковые системы,  космогонии, кочующие мифы и их основополагающие принципы, а также тот простой факт, насколько случайно бытование в языке того или иного знака, насколько слово связано с «милой вещью»...  «Как же быть с прикреплением слова к его значению: неужели это крепостная зависимость? Ведь слово не вещь, его значимость нисколько не перевод его самого. На самом деле никогда не было так, чтобы кто-нибудь крестил вещь, называл ее придуманным именем», - писал ещё Мандельштам в 1922 году в статье «О природе слова», говоря о слове как о целостном образе, о его «звучащей природе», и предвосхищая философский поиск будущих филологических школ... Из всего этого богатства я, будучи маленькой студенткой, вынесла лишь чувство благоговения перед необъятностью науки и то убеждение, что «вечность как категория мира физического нам не дана», и только «поэтическая речь моделирует вечность или то, что под ней подразумевается»! Так говорил стиховед, доктор филологических наук Максим Ильич Шапир, с которым я была лично знакома - он готовил меня к экзаменам в университет...  Вот бы кто великолепно и захватывающе рассказал о литературе древних - его красноречие поистине было артистическим, а мысль – диалектической... Выводы – всегда неожиданными! Но, поскольку Вы имеете дело только со мной (а я имела счастье быть, хоть и недолго, его ученицей), сделаю и я смелый вывод...  что в искусстве Египта, как мне кажется, именно категория вечного и выражена на физическом плане... Это искусство иератическое, неподвижное, надмирное... Согласно его канонам, времени быть не должно, и это вневременное и вечное чувство полностью нас захватывает! Живопись ли, сфинксы или храмы – всё наполняет нас таинственным чувством сопричастности вечному. И литература, особенно посвященная заупокойному культу, и дивно разработанная религиозная система, и сказки, наивные и полные жизни, – всё это далеко выходит за грань обыденного! Именно с высоты египетских пирамид легче смотреть на беды и заботы современного мира...  «Египетской книге мёртвых», возможно, пять тысяч лет, и её переводчик Эрнест Альфред Уоллес Бадж полагал, что некоторые ее верования относятся к 3.500 г. до н.э., и даже к так называемому додинастическому периоду... Христианство усвоило себе античную и эллинистическую систему представлений и образов, а эллинизм буквально «стоял на плечах» у Египта... Очень интересны в этом смысле представления о загробной жизни, о Страшном суде, добродетели, о чистоте человеческого сердца! Представление о божестве было поистине сложным – всё взаимосвязано, и множества богов являются лишь вариантами единого непознаваемого предвечного Бога, его эманацией и высшим проявлением... Религиозную модель египтян можно назвать генотеистической. Вероятно, в те времена мышление и было не дискретным, а пралогическим... то есть люди верили, что «всё, что было после того, было вследствие того» ...  Различные культы, святилища богов и космогонии не соперничали, не противоречили друг другу, а лишь дополняли друг друга. Цивилизация была достаточно стара, чтобы понимать, что человеческое сознание незрело и несовершенно, и нуждается в постоянном дополнении...  Египтяне абсолютно всё фиксировали и записывали – на камнях наподобие Розеттского, на папирусе и даже на жертвенных поминальных чашах, – с помощью этих надписей можно было отправить «письмо покойному» и попросить его явиться во сне... Сон осмыслялся как тонкое пространство между миром мёртвых и миром живых. Если подумать, мы не так уж далеки друг от друга! Исследовать корни культурных представлений и находить в них общечеловеческое вовсе не зазорно… Труды  Шампольона, Баджа, Леви-Стросса, нашего соотечественника Кнорозова не только открывают тайны древних, но и  возвращают нас самим себе.

 

Виктор Рыжков, преподаватель ительменского языка, в одной из бесед сказал, что ительменский язык словно соткан из камчатской земли, в нём слышно, как шумит трава на морском берегу, как волна перебирает камешки. Послушав, я согласилась. И задумалась: что же тогда слышно в русском языке? Полноценно прочувствовать мелодику родного языка может только ребёнок, ещё не научившийся различать слова. Далее, как мне кажется, человек просвечивает услышанное т.н. «рентгеном» – ассоциативный ряд не позволяет уловить музыку.  Что скажете?

 

О заунывной напевности наших народных песен, о «стоне, что у нас песней зовется», после Некрасова не писал только ленивый! И всё это чистая правда... Но я скажу иначе – есть в наших песнях и в самом строе русского языка то глубокое достоинство, та полифония голосов, которая и ительменский язык с его слышимой морской волной, и звук пущенной стрелы в Великой Степи включает в общую симфонию... Язык наш полон заимствований из языков всех живущих в России народов, из индоевропейских языков, с которыми он находится в полном согласии, а также  тюркских, что не мешает ему быть самобытным, самоочищаться и жить собственной жизнью...  Есть в нём и полногласие, и бесстрашие, и та весёлая бесшабашность, которая слышна в творениях наших композиторов – от «знаменных распевов» и до Глинки, от Чайковского до Шостаковича... Слушая Свиридова и Рахманинова, будто воочию видишь леса и долины, широкое раздолье Русской Равнины, и словно летишь над торжественными картинами, которые разворачиваются перед мысленным взором!  Вот эту музыкальную чуткость, внутреннюю свободу и чувство полёта я бы тоже отнесла к характеристикам родной речи.

 

Ольга, возможно, я не спросила о чём-то, чем ещё Вам хотелось бы поделиться с авторами и читателями...

 

Под Новый год выглянула я в окошко и услышала будто и бравурный звук трубы, и волшебные звуки метели – пушкинской, блоковской или той, что воспел Свиридов! И подумала, что и в этом слышна наша русская речь, если смотреть с точки зрения поэзии...  «Вечность как категория мира физического нам не дана, но поэтическая вечность не менее реальна, чем поэтическое время» (М.И. Шапир). А что может быть поэтичнее праздничного времени, проведённого с семьёй? Волшебнее, чем новогодняя полночь или канун Рождества? Я очень люблю и ценю свою семью, а также милых своих друзей, среди которых были и есть замечательные поэты, художники и просто достойные люди! Мы хотели с вами поговорить о домашнем, о тёплом, а зимние праздники самое подходящее время для этого!  У меня двое детей.  Сын пишет музыку, погружен в православие, и с каждым днем становится всё более добрым и думающим человеком.  Дочь занимается Италией 16-го века, пишет диссертацию в университете, по образованию художник и историк искусства. И ничего я так не хочу для них, как обычной доброй и умной жизни, здоровья и возможности жить у себя дома, в мире без бед и потрясений! И всем желаю того же, и поздравляю всех читателей с Новым 2026-м годом и грядущим Рождеством! И пусть новый год станет лучше предыдущего.

 

 

* * *

 

Зима... Ей ничего не надо,

Кроме пломбира или льда.

Душа её из шоколада

И профитролям отдана.

 

А месяц, сказочный повеса,

Следит за ней из облаков –

За этим гибельным замесом

Метелей, кружев и шелков...

 

 

            * * *

 

Быть может, мы сойдёмся снова

На тихий зов души родной,

Пока зима, как Гончарова,

Манит усталой белизной;

 

Пока ещё не тает шубка

Её фарфоровых снегов

И смерти белая голубка

Своих не знает берегов...

 

 

            * * *

 

И мрамор, проступающий из тьмы,

И леса дождевые колыбели,

И римский профиль, в инее и хмеле,

Над миром торжествующей зимы...

 

Её державный бег неотвратим;

И, презирая мелкие заботы,

Душа зимы – надменный, гордый Рим,

Забавы праздные и царские охоты...

 

Когда, с весёлым отблеском костра,

Она зайдёт к тебе неосторожно,

Ты скажешь: «Это лучшая зима

Из всех возможных».

 

 

            * * *       

 

В детстве я боялась гуннов –

Смуглых варваров с Востока,

И раскладывала руны

На пришедших издалёка.

 

Ты был маленьким и смуглым,

Золотистым, как подснежник.

То неистовым и грубым,

То пронзительным и нежным.

 

Но судьбы большое море

Унесло тебя далёко...

Кто родился на Востоке –

Устремляет путь к Востоку.

 

Там холодными ночами

У шатров дымят костры;

И с чудесными очами

Звездочёты и волхвы.

 

 

            * * *

 

Жизнь-ласточка ещё жива,

Ещё она под сердцем бьётся...

Тоскует осень. А зима

Зубами белыми смеётся.

 

Не ей в расцвете красоты

Великих дел своих стыдиться!

Своей прекрасной наготы

И лёгкой тени на ресницах.

 

Не ей жалеть: жива, мертва...

Подлунный мир так ярко вышит!

И затаённым счастьем дышат

Моря, созвездья, острова.

 

 

              * * *

 

Что знаем мы о доме на горе?

О звёздной пыли, предрассветном мраке...

О всех живущих на большом дворе,

Тем более – осле или собаке,

Привязанной за хлевом, под стеной,

И вздрогнувшей от стона ли, от крика?

О женщине с младенцем за спиной?

О трёх волхвах –

И всех земных владыках,

Идущих за счастливою звездой...

 

А снег валит, что побледневший дым...

Стоит зима в серебряном сосуде.

«Не сравнивай: живущий несравним», –

Сказал поэт... И вспомнил об Иуде.

 

 

              * * *

 

Верила ли, знала, Мириам?

Будет хлеб иной, сердца – иные...

Не Твои ли муки родовые –

Обещанья, данные царям?

 

Что ответишь сонным пастухам,

В тёмном хлеве ставшим на колени?

Если даже Ты... Что делать нам

В нищем, бесприютном Вифлееме?

 

Если даже Ты, прижав к вискам

Смуглые дрожащие ладони,

Не поверишь ни седым волхвам,

Ни дарам, лежащим на соломе.

 

 

              * * *

 

Перебирал лады февраль...

И, приближаясь к неизбежному,

Всё было нам чего-то жаль:

Запретного, пустого, нежного...

 

И жемчуг падал с губ, пока

С затейливыми переборами

Играли струнные снега

Полей девичьими проборами.

 

Смеялись синие глаза,

И жалобно молили карие,

Когда в Москву вошла татарином

Неудержимая весна...

 

 

            * * *

 

– Невинной прелести полна

Моя Элизабет,

Когда бежит ко мне она

Из наших юных лет.

 

– Здесь только камни и трава,

А счастья вовсе нет.

Ты говоришь, она мертва,

Твоя Элизабет?

 

– Мертва – как белые поля,

Мертва – как чистый снег.

Как эта сонная земля

В кольце студёных рек.

 

Зерно ячменное спешит

Проклюнуться на свет.

Душа, как ласточка, летит

К своей Элизабет.

 

 

          * * *     

 

Моя любовь сопровождала их

В родном краю и в дальней стороне;

И облака в постелях золотых

Не просыпаясь, плакали во сне.

 

Они сияли, словно жемчуга,

Над бледной и встревоженной Москвой.

Душа, что потеряла берега,

Еще просила нежности земной.

 

И всадниками были дерева,

И колокольнею казалась ель...

И поздно было говорить слова,

Волшебные, как белая метель.

 

   

          * * *

 

Блестит зима, как шар хрустальный,

А в небе ангелы поют.

И вечной прелестью и тайной

Снега вечерние цветут.

 

И кажется – зима смеётся,

А счастье – там, на берегу –

Голубкой белой обернётся

И искупается в снегу...

 

Вспорхнёт под облачные стрехи,

Не испугавшись ничего –

Ни стужи, ни лесного эха –

А только сердца своего.

 

 

          * * *

 

Так мало Коломбин, так много ротозеев

Торопится взглянуть на чудеса...

Мы счастью своему поверить не умеем –

Целуем тихие глаза.

 

К нам фея сладких грёз на цыпочках приходит,

И снег лежит, как белая сирень...

Там белый голубь за голубкой бродит,

Воркуя целый день.

 

А зимний сад взлетает над оградой

Мальчишкой-школьником; и на душе светло...

Так полно жизни, полно снегопада

Волшебное стекло.

 

 

Ссылка на программу Живое слово:

https://youtu.be/Ywd1cn476JE?si=Ekh4WHI42AAex0CP

 

                                                                                      Беседовала Екатерина Камаева