Cуинбёрн-19 Гесперия

Дата: 12-05-2020 | 05:57:51

Суинбёрн Гесперия
(С английского).

Весь Запад - будто золотой. Уходит в даль морской предел.
В избытке радости - грустишь, что не нашёл пути для бегства.
Осенний ветер к нам летит из дивной области новелл,
приносит песни юных лет - напоминает нам о детстве;
летит от мысов прошлых эр до бойких бухт текущих дней;
наполнен пульсом скрытых ног - живая поступь их упруга;
несёт нас к будущим векам, путём - то легче, то трудней.
Не мчатся ль крылья ветра к нам ? О милая моя подруга !
То ветер скачет за волной ! Спешит - (И не один !) - с тобой.
Ты с Запада пришла сюда на радость здешним зорям.
Ты - вроде птицы: чудо-дочь с твоей особенной судьбой.
Тебя Венера родила, тогда весь мир был тихим морем.
Ты к нам пришла сюда из грёз, во тьме. Видением из сна
оторвалась от стаи дочь, когда Луна уж убывала.
Там в высоте небес, в тиши, без звёзд, мутнела глубина:
те все затухли, вроде ламп, когда зажёгших их не стало...
Вернись ко мне и будь со мной, баюкай, приласкай и нежь.
В меня вселяет бодрый жар вся прелесть твоего аллюра.
Я рад смотреть в твоё лицо. Прошу: утешь меня, потешь.
Мне нужен звук твоих шагов и ветерок от шевелюры.
А грудь твоя так горяча ! - Цветок рождающий экстаз.
В твоих речах горит сандал, в молчанье музыка родится.
В мечтах - твой страстный поцелуй. Когда наступит щедрый час,
при чём тут "грех", когда Любовь - не стыд, а радость без границы.
Ты глянешь, руки обоймут, прильнут твои уста,
взбодришь, а после охладишь, как росы в лунном мленье.
И сердце вечно, без конца, к тебе влечётся  неспроста,
как травы тянутся в морях, куда их понесёт теченье.
Красуясь, как розан в саду, как роза, что гнетут, презло томя,
в подводной тягостной тюрьме, где пульс морской в лихом биенье,
где та без Солнца, но жива - как призрак высится стоймя,
так и моя Любовь всегда, ожить готова - будто привиденье.
От Запада, что вечно щедр, до памятных счастливых мест,
где величав и горд покой людей, схороненных когда-то,
на всех блаженных островах, свет всем нам памятный окрест.
Там в море нет шальных ветров, там радуют нас красные закаты.
Вернись, спаси от той Любви, что злей, чем даже вражья власть
и плоть сжигает, как огонь, пока не утолит змеиной жажды;
что обольщает по ночам, лаская в трансе, как напасть;
стремится юности лишить, покуда в плен не заберёт однажды.
Нет смеха и в глазах нет слёз, ты - вроде бледного цветка;
чуть-чуть нежнее лепестков, что окружают завязь.
Ты сострадательна порой и можешь пожалеть слегка,
но жалость - это не Любовь, чем страстно дышат, не забавясь.
Монахини хранят кресты, пока не ранят их груди.
Так может ранить нас Любовь, она нас жжёт, как пламя.
Я очень много раз любил, когда всё было впереди.
Остались слёзы и зола с постыдным грузом за плечами.
Как рвётся сердце от тоски, так рвётся пополам бутон,
а кровь самоубийц подчас - как ливни листопада,
все ароматы - это яд, вино для мозга, колдовской бурбон...
Шипы - что мука для юнца, для взрослых мелкая досада.
Я устрашился тех шипов, хоть это не к моей чести.
Цветы отрады и репьи меня тогда венчали, ссорясь...
Как ты могла подчас бледнеть, то притягательно цвести ?
Твоя гирлянда - мирт и мак, моя прекрасная Долорес.
Желанья - подступы к любви; их топливо - не сердце - наша плоть.
Она благоволила мне, но тяжко было жить в неволе.
Страшил пример дугих дружков, и я, себя не в силах побороть,
скорей сбежал от пившей кровь возлюбленной Царицы Боли.
Вокруг неё полно шипов, намного больше, чем листвы,
в кустах свеченье чьих-то глаз, шипят и злят меня поныне
десятки длинных змей её - над ней их пасти, выше головы.
И пена на её губах; они влажны, как от росы пустыни.
Ей не житьё без плотских ласк, и губы горькие манят.
Холодной мерзкой пеной змей они омыты и смеются.
Жадней стал плотоядный рот. Глаза - враспах,  в них яд.
Смеётся, крови напилась, в лице - коварство и беспутство.
Cмеясь, всё льнёт ко мне опять, и волосы летят потоком струй
ко мне - и вьются на ветру, пока не вспрыгнут кверху, как волна.
Пусть больше не навяжет мне её небезопасный поцелуй:
чтоб душу вновь забрать в свой плен. Так норовит Царица Сна...
О Дочь Заката с Забытьём ! Когда ты вновь вернёшь меня в тюрьму,
так кто ж меня освободит ? Захочешь - вновь начнём полёты:
увидим близкую Луну, умчимся в небо, в кутерьму.
Пусть кони страха и Любви летят и не кончают с жизнью счёты.
Быстрей мечты, сильней чем Смерть, они несут отважных седоков,
и им не нужно скучных троп. Помчим отчаянным галопом:
высокогорьями надежд, лугами памяти - до скрытых берегов,
туда, где жизнь в громах сметает всё сплошным потопом.
Пройдём сквозь грустные пески, сквозь мертвенность солончаков,
вдоль грозных скальных гряд в морях, по разным тропам всей эпохи.
Пусть кони подомнут всю ночь с победным цокотом подков.
Не сдержишь прыти жеребцов: с их жарким пылом шутки плохи.
Звук топота рассёк всю тьму; летел стрелой, разбил в куски.
Он - реже у песчаных дюн и чаще у подножья, в луговине.
Копыта музыкой звучат, прибиты прочно и крепки -
вовсю слышны у нас в ушах в час резвой скачки по равнине.
Визжащий крик нас бьёт в лицо, но воздух по-девичьи нем.
И в нашей буре скоростей нас не замучали тревоги.
В обеих душах был огонь, в твоей - святой. Мой выгорел совсем.
Любовь моя ! Летим - горим. Как торжествуется в итоге ?

Swinburne Hesperia

Out of the golden remote wild west where the sea without shore is,
Full of the sunset, and sad, if at all, with the fulness of joy,
As a wind sets in with the autumn that blows from the region of stories,
Blows with a perfume of songs and of memories beloved from a boy,
Blows from the capes of the past oversea to the bays of the present,
Filled as with shadow of sound with the pulse of invisible feet,
Far out to the shallows and straits of the future, by rough ways or pleasant,
Is it thither the wind’s wings beat? is it hither to me, O my sweet?
For thee, in the stream of the deep tide-wind blowing in with the water,
Thee I behold as a bird borne in with the wind from the west,
Straight from the sunset, across white waves whence rose as a daughter
Venus thy mother, in years when the world was a water at rest.
Out of the distance of dreams, as a dream that abides after slumber,
Strayed from the fugitive flock of the night, when the moon overhead
Wanes in the wan waste heights of the heaven, and stars without number
Die without sound, and are spent like lamps that are burnt by the dead,
Comes back to me, stays by me, lulls me with touch оf forgotten caresses,
One warm dream clad about with a fire as of life that endures;
The delight of thy face, and the sound of thy feet, and the wind of thy tresses,
And all of a man that regrets, and all of a maid that allures.
But thy bosom is warm for my face and profound as a manifold flower,
Thy silence as music, thy voice as an odour that fades in a flame;
Not a dream, not a dream is the kiss of thy mouth, and the bountiful hour
That makes me forget what was sin, and would make me forget were it shame.
Thine eyes that are quiet, thine hands that are tender, thy lips that are loving,
Comfort and cool me as dew in the dawn of a moon like a dream;
And my heart yearns baffled and blind, moved vainly toward thee, and moving
As the refluent seaweed moves in the languid exuberant stream,
Fair as a rose is on earth, as a rose under water in prison,
That stretches and swings to the slow passionate pulse of the sea,
Closed up from the air and the sun, but alive, as a ghost rearisen,
Pale as the love that revives as a ghost rearisen in me.
From the bountiful infinite west, from the happy memorial places
Full of the stately repose and the lordly delight of the dead,
Where the fortunate islands are lit with the light of ineffable faces,
And the sound of a sea without wind is about them, and sunset is red,
Come back to redeem and release me from love that recalls and represses,
That cleaves to my flesh as a flame, till the serpent has eaten his fill;
From the bitter delights of the dark, and the feverish, the furtive caresses
That murder the youth in a man or ever his heart have its will.
Thy lips cannot laugh and thine eyes cannot weep; thou art pale as a rose is,
Paler and sweeter than leaves that cover the blush of the bud;
And the heart of the flower is compassion, and pity the core it encloses,
Pity, not love, that is born of the breath and decays with the blood.
As the cross that a wild nun clasps till the edge of it bruises her bosom,
So love wounds as we grasp it, and blackens and burns as a flame;
I have loved overmuch in my life; when the live bud bursts with the blossom,
Bitter as ashes or tears is the fruit, and the wine thereof shame.
As a heart that its anguish divides is the green bud cloven asunder;
As the blood of a man self-slain is the flush of the leaves that allure;
And the perfume as poison and wine to the brain, a delight and a wonder;
And the thorns are too sharp for a boy, too slight for a man, to endure.
Too soon did I love it, and lost love’s rose; and I cared not for glory’s;
Only the blossoms of sleep and of pleasure were mixed in my hair.
Was it myrtle or poppy thy garland was woven with, O my Dolores?
Was it pallor of slumber, or blush as of blood, that I found in thee fair?
For desire is a respite from love, and the flesh not the heart is her fuel;
She was sweet to me once, who am fled and escaped from the rage of her reign;
Who behold as of old time at hand as I turn, with her mouth growing cruel,
And flushed as with wine with the blood of her lovers, Our Lady of Pain.
Low down where the thicket is thicker with thorns than with leaves in the summer,
In the brake is a gleaming of eyes and a hissing of tongues that I knew;
And the lithe long throats of her snakes reach round her, their mouths overcome her,
And her lips grow cool with their foam, made moist as a desert with dew.
With the thirst and the hunger of lust though her beautiful lips be so bitter,
With the cold foul foam of the snakes they soften and redden and smile;
And her fierce mouth sweetens, her eyes wax wide and her eyelashes glitter,
And she laughs with a savour of blood in her face, and a savour of guile.
She laughs, and her hands reach hither, her hair blows hither and hisses,
As a low-lit flame in a wind, back-blown till it shudder and leap;
Let her lips not again lay hold on my soul, nor her poisonous kisses,
To consume it alive and divide from thy bosom, Our Lady of Sleep.
Ah daughter of sunset and slumber, if now it return into prison,
Who shall redeem it anew? but we, if thou wilt, let us fly;
Let us take to us, now that the white skies thrill with a moon unarisen,
Swift horses of fear or of love, take flight and depart and not die.
They are swifter than dreams, they are stronger than death; there is none that hath ridden,
None that shall ride in the dim strange ways of his life as we ride;
By the meadows of memory, the highlands of hope, and the shore that is hidden,
Where life breaks loud and unseen, a sonorous invisible tide;
By the sands where sorrow has trodden, the salt pools bitter and sterile,
By the thundering reef and the low sea-wall and the channel of years,
Our wild steeds press on the night, strain hard through pleasure and peril,
Labour and listen and pant not or pause for the peril that nears;
And the sound of them trampling the way cleaves night as an arrow asunder,
And slow by the sand-hill and swift by the down with its glimpses of grass,
Sudden and steady the music, as eight hoofs trample and thunder,
Rings in the ear of the low blind wind of the night as we pass;
Shrill shrieks in our faces the blind bland air that was mute as a maiden,
Stung into storm by the speed of our passage, and deaf where we past;
And our spirits too burn as we bound, thine holy but mine heavy-laden,
As we burn with the fire of our flight; ah love, shall we win at the last? 

Примечание.
Других переводов этого опуса на русский язык отыскать не удалось.

Владимир, титанический труд!

опч

влечётся [к] неспроста

во[]всю - слитно

"Пусть кони растопчут всю ночь с победным стуком подков" - кажется, сбой

И не уверен насчёт пары "аллюра - шевеллюры" 

Косиченко
Работа для меня была довольно трудной, заняла несколько дней. Опус более чем своеобразный, могу
сознаться, что уразумел в нём не всё. Замеченные Вами ошибки исправил. Спасибо за указание.  От
пары рифм:  "аллюра" - "шевелюры" - я не в восторге
и сам. Просто не нашёл пока ничего лучшего.
Возможно, кто-нибудь подскажет - воспользуюсь.
На всякий случай поясню: слово "аллюр" Суинбёрном
употреблялось. У меня оно в значении "привлекательность", "очарование" - в согласии со
словарями. Большое Вам спасибо за весь отзыв.
ВК

И приведенье, по-моему, не на месте.


Владимир, хорошо всё. Но есть сбои ритма в некоторых строках, хотя у Суинбёрна тоже не ритмичен стих. Просто длинные строки с рифмами.
Предыдущие комментаторы правы. Аллюра-шевелюры, конечно, убрать, это не лексика Суинбёрна. leaves that allure - это очаровательные листья.

колдовской бурбон..- бурбон - это американское кукурузное виски (полное г...., кстати). У Суинбёрна только вино всегда. Это не его лексика. 

А так отлично. Потом подправим, если что.

Александру Лукьянову
Вполне с Вами согласен - хорошее редактирование и
нужная правка этому переводу не повредят.
Согласен, бурбон - американский напиток и не вино.
Искал название вина с подходящим к данному случаю
названием. Пока не нашёл. 
ВК




Владимир Михайлович, согласен, что труд титанический. Но извините, не могу сказать, что всё хорошо, тем более отлично.
Вот, например, глаза вразлёт.
Глаза обычно разбегаются, а вразлет - то, что над глазами, т. е. брови. Вот сейчас смотрю фильм "Девушка без адреса". Там простенькая песенка, без претензий, но и в ней брови исключительно вразлет.
Скажите, пожалуйста, а что именно Вы перевели как глаза вразлет - вот это:
her eyes wax wide and her eyelashes glitter?
А что означает:
...без звёзд, мутнела глубина:
те все затухли, вроде ламп, когда зажёгших их не стало...?
Те все - это, видимо, звезды, а их - это ламп или звёзд (тех всех)?
(Вы попробуйте это произнести.)
Это, конечно, не "Брыкни, коль мог, большого пожелав, стать им; коль нет - и в меньшем без препон", но весьма близко. Если уж такое встречается даже у Фета, нам тем более следует быть внимательными.
И таких пассажей довольно много, в том числе в самом конце.

Александру Владимировичу Флоре
Мне и в голову не приходило, что результат безупречен. Текст велик; сложен и для полного истолкования, и для перевода. С удовольствием приму любую конкретную полезную поправку. "Глаза вразлёт" - так я хотел сказать, что они стали как бы шире и пристальнее. "Без звёзд, мутнела глубина" - имеется в виду тёмное беззвёздное небо. Сначала говорится о звёздах,
 они потом сравниваются с лампами. Разумеется,
зажжены покойными уже людьми могли быть только
лампы. Не звёзды же ?  Буду Вам весьма благодарен,
если Вы укажете мне все неудачные пассажи, о
которых упомянули. С Вашей помощью постараюсь 
во  всём внимательно разобраться.
ВК




О, нет, Владимир Михайлович, пожалуйста, увольте!
Я занимаюсь со студентами на удалёнке и подробный разбор такого громадного текста не осилю.
Да и зачем, если Вы сохраняете глаза вразлет и амфиболию, полагая, что это правильно? (Дело не в том, что люди гасят лампы, а не звезды, а в том, как построена фраза.)
Напилась кровИ не говорят.
Ну, жаркий пыл - плеоназм.
Начнешь вчитываться в текст - много чего наберется.
Единственная рекомендация: перечитывайте вслух, следите за ритмикой, благозвучием, которые то и дело нарушаются, и за синтаксисом. Всё-таки речь английского классика желательно строить поаккуратнее, в том числе и в отношении просодии.
Уж слишком синтаксис эллиптический (или, попросту говоря, рубленый и рваный) для таких длинных строчек.
В обеих душах был огонь, в твоей - святой. Мой выгорел совсем.
Любовь моя ! Летим - горим. Как торжествуется в итоге ?
При желании в такие длинные строчки можно вставить все необходимые слова, чтобы фраза была ясной и синтаксически полной.
Но боюсь, что Вы ничего не исправите, а будете выкладывать новые огромные тексты с новыми погрешностями.
У нас есть грамотный и компетентный редактор - вот пусть он с Вами и трудится, если заметит что-нибудь, кроме бурбона.

Александру Владимировичу Флоре
Я Вас ни к чему не приневоливаю. Вам пришёлся не
по нраву мой длинный перевод. Я уверен, что у Вас он  вышел бы несравненно лучше. ( У Вас никто бы не напивался кровИ, пили бы кровь, и никто не пил бы бурбона).  Я завидую Вашим счастливым студентам. Как Вы находите время на все прочие 
Ваши необъятные занятия ? Я знаком с коридорами
МГУ, ЛГУ, Гарварда и других знаменитых университетов (в аудитории не пускали), но понял:
нет там и никогда не было таких преподавателей.
Ещё не раз вчитаюсь во все Ваши замечания. Если
смогу, исправлю все погрешности, где буду с Вами
согласен.  Предела ни совершенству, ни всяким
претензиям не бывает.
ВК








Владимир,

конечно, надо править, там, где ударение неверные. Это можно и сейчас сделать. Почистить лексику. Но вот могу привести одну цитату:

Триумфальная арка. Эрих Мария Ремарк 

Лицо бледное, высокие скулы, глаза вразлет. Застывшее, опрокинутое лицо-маска,


каждое замечание надо проверять. А то некоторые шибко грамотные господа не знают всех нюансов русского языка и образности русской речи.


Я уже миллион раз говорил, что можно настричь любых экстравагантных цитат, чем обычно занимается А. Алексеева.
Но я всегда имею в виду обычное употребление слов. Хотите, чтобы глаза разлетались, - на здоровье.

Перевод Триумфальной арки произведён ещё в советское время. переводчиками Кремневым и Шрайбером. Советская школа перевода отличалась замечательным литературным мастерством и тонким пониманием языковых стилей. Все переводчики учились в литературном институте. Ими переведена почти вся зарубежная классика прекрасным русским языком. Специалист подобен флюсу - его полнота односторонняя,сказал Козьма Прутков. А надо знать многое, что связано с русским языком.

Лукьянову
Заявления о том, что нужно знать русский язык и уметь хорошо писать стихи, превращаются в курьез, когда они исходят от Вас, - я уже об этом говорил.
Как если бы граф Хвостов кого-то обвинял в графомании.
Мне интересно, каким образом про широко раскрытые глаза можно сказать, что они - вразлёт. Но если уважаемый Владимир Михайлович желает, пусть они будут вразлет, вразброд, врасплыв, враздрай - как ему угодно.

Александру Владимировичу Флоре
Я отношусь к Вам с должным уважением. Иногда даже с нескрываемым изумлением, например, поражён тем,  как здорово, просто походя, Вы
расчехвостили покойного Фета и графа Хвостова,
но всё-таки примите мою покорную просьбу: на 
моей страничке обращайтесь только ко мне. К другим не нужно.
ВК

Владимир Михайлович, извините за откровенность, но я понимаю цену Вашему уважению. Когда на Вашей странице пожилого человека, почетного работника образования, профессора этот возомнивший о себе субъект, не тронутый воспитанием, позволяет себе оскорблять, Вы проявляете поразительную толерантность к нему и снисходительно журите меня.
Так что не употребляйте слова всуе. Вы меня не уважаете, в этом и состоит правда.
Теперь обращаюсь исключительно к Вам. Будучи прекрасным поэтом, в переводе Фет исповедовал порочный метод - буквалистский. Поэтому его переводы бывали ужасны. Это не моё открытие, а общеизвестный факт.
Ваш текст, на мой взгляд, приближается к тому же. Вы пытаетесь буквально передать содержание в ущерб благозвучию, ритмике и синтаксису.
Извините, но это трудно читать, и Ваш текст создаёт не самое выгодное впечатление о Суинберне. Боюсь, что русский Мартин Иден не вдохновился бы таким Суинберном, а, напротив, перестал бы читать совсем.
Дело не в том, что он длинный и написан длинными строками. Такие тексты могут быть очень пластичными, полными энергии, динамики. Дело в буквализме. Так я думаю.
Извините за резкость.

Александру Владимировичу Флоре
Вы вынуждаете меня сказать Вам ещё несколько слов.
Неуважительно относиться к людям не в моих принципах и привычках. Меня этому не учили. тем
более, когда это пожилой человек, почётный работник
образования, профессор.  Просто-напросто у нас с
Вами разные вкусы и установки, в частности литературные.  Но о вкусах, вроде бы, спорить не
стоит. Вы вправе высказывать любые свои мнения,
только не знаю, зачем с таким упорством и настойчивостью.  На всякий случай скажу, что мне
тоже много лет, и я имею свой опыт преподавательской работы.  Уважая Вас, видя огрехи
в Ваших работах, я всегда воздерживался от критики.
Не испытываю удовольствия от придирчивых оценок
чужого творчества. А ведь непогрешимые люди редки.  Вот разве что Вы из их числа ?
ВК


Владимир Михайлович, я не из их числа, поэтому не разбрасываюсь голословными декларациями, а стараюсь аргументировать свое мнение.
Вас никто не заставляет, видя огрехи в моих работах, воздерживаться от критики. Высказывайтесь, я только буду благодарен.
Остальное я Вам уже сказал.

Владимир Михайлович, возможно, Вы согласитесь, что для
And our spirits too burn as we bound, thine holy but mine heavy-laden,
As we burn with the fire of our flight; ah love, shall we win at the last?
В обеих душах был огонь, в твоей - святой. Мой выгорел совсем.
Любовь моя ! Летим - горим. Как торжествуется в итоге ? -
хоть и не абсолютно дословный, но вполне буквалистский перевод? Я думаю, то же самое можно было бы сказать проще и короче - с сохранением общего смысла.
Извините, что не сравниваю таким образом с оригиналом весь Ваш текст, но это слишком трудоемкая работа. В принципе, ее проделывает сам переводчик в процессе создания текста.

Здравствуйте, Владимир! На мой скромный взгляд, "глаза вразлёт" имеют право на существование. И не только потому, что это словосочетание есть в переводе "Триумфальной арки". Дело в том, что вышеприведённые слова "вразброд, врасплыв, враздрай" синонимами слова "вразлёт" не являются. А вот словечки "вразмёт" и "враспах" из того же синонимического ряда.. Но если Вам самому не нравятся эти "глаза вразлёт ", то можно заменить синонимом "враспах. 
С уважением к Вашему титаническому труду,
Валентин

Валентину Литвинову
Валентин !  Ваше предложение мне очень понравилось. Вы нашли слово, которого мне
не доставало, хотя долго раздумывал над этим 
местом.  Ожидаю, что в дальнейшем над этим переводом строго поработает квалифицированный
редактор, но пока с благодарностью принимаю Ваш
вариант.
ВК




Флоря. Вы действительно больной человек. Клинический. Я веду разговор с Владимиром. Вас не упоминал. К Вам не обратился. Почему Вы пишите мне. Заявления, что надо знать русский язык обращены не к Вам. Это общие слова. Я уже сказал, что у Вас шизотипическое расстройство. Вам лечиться надо, а Вы всё на каждой странице пишите мне постинги. Я не к Вам обращаюсь. Вы мне неинтересны, пустое место. Ну сколько можно преследовать меня. 

Лукьянову
Лукьянов, оставляю в стороне Ваши заявления, будто Вы не имеете меня в виду, если изливаете сарказмы по поводу всяких "умников" и "грамотеев", не называя моей фамилии. Это даже не смешно.
Но теперь-то Вы обращаетесь ко мне?
Так вот. Чтобы заявлять человеку: "Вы мне не интересны" и надеяться его этим огорчить, надо иметь на это некоторое моральное право.
Скромнее надо быть. У Вас претензии не по способностям. С какой стати меня должно расстраивать и вообще интересовать Ваше мнение? Чем Вы заслужили это право?
Вопрос риторический, отвечать не нужно.