АЛХИМИЧЕСКИЙ БЛЕФ

Эта запоздалая публикация рецензии, которая в свое время пришлась не ко двору альманаха "Столпотворение", оказалась своевременной из-за полемики между Л.Портером и А.Ситницким по поводу сделанного первым перевода 5-го сонета Донна из цикла "Духовные сонеты".
В.К.

В журнале "Столпотворение" за 1999 год (№3) опубликована статья А. Нестерова "Алхимический Феникс Шекспира". Привожу ее начало:
"Современные читатели поэзии XVI - XVII вв. часто оказываются в роли шекспировского Полония, который, побеседовав с Гамлетом, намеренно его мистифицирующим", подозревает некий подвох, однако единственное, что он может сказать: "...Хоть это и безумие, но в нем есть последовательность."
То, что мы предлагаем ниже, есть своего рода систематизация одного безумия. Однако это не более, чем попытка прочесть некий набор поэтических текстов XVII в. так, как они слышались современникам соответствующих поэтов.
В данном случае речь идет о так называемом "Честеровском сборнике" (1612)... Сборник попал в поле зрения исследователей благодаря тому, что в нем был опубликован шекспировский текст, нигде прежде не встречавшийся и получивший в последующих публикациях заголовок "Феникс и Голубка" (в исправленном Гилиловым варианте "Феникс и Голубь" - В.К.)...
Основное место в этом сборнике - почти 170 страниц из 195 - занимает поэма Роберта Честера, за которой следует ряд стихотворений других авторов: Джона Марстона, Бена Джонсона и др. Не вызывает никакого сомнения, что перед нами весьма своеобразный "проект на заданную тему": все тексты так или иначе повествуют о судьбе Феникса, сгорающего в пламени, - и из пепла возникает новое, совершенное создание.
На наш взгляд, стихи Дж. Марстона, фактически замыкающие сборник, - за ними следует лишь небольшой текст Бена Джонсона - и являются своеобразным ключом ко всей книге."
Далее Нестеров на протяжении большей части статьи показывает, что все четыре стихотворения Марстона "складываются в некий погребальный плач, воспевающий кончину в пламени - и одновременно рождение из праха Голубя и Феникс и из смерти дорогих возлюбленных некоего совершеннейшего творения, тайны, чуда, превосходящего всякое помышление и соединяющего в себе мужскую и женскую природу", и вместе с тем доказывает, что в них использована алхимическая терминология и что эпитетами стихов Марстона "алхимики XVI - XVII вв. определяли... Философский камень" (одно из имен которого - Феникс) - говоря словами одного из цитируемых трактатов, "тайну тайн - цель и конец всего сущего в подлунном мире, чудесный эпилог и заключение всех трудов".
Далее Нестеров показывает, что орел, лебедь, ворон и голубь в алхимической литературе соответствуют различным стадиям получения философского камня, что Феникс в алхимической литературе как правило была женского рода, хотя пол этой птицы никогда не подчеркивался и оставался нейтральным (у Марстона "воспеваемая им сущность" - "Не Бог, не Мужчина, не Женщина") и что процесс сгорания и возрождения Феникс соответствует "классической формуле Творящего Божества": "Рождение себя посредством себя через себя."
Наконец, перечислив птиц, упомянутых в поэме Шекспира "Феникс и Голубь" (орел, лебедь, ворон, голубь, Феникс) и показав, что каждая из них отвечает за свой этап в процессе алхимической "варки" философского камня, Нестеров утверждает, что "для людей XVI - XVII вв. алхимия была универсальной наукой о мире и человеке, своего рода "пределом знания". Недаром ее адепты называли себя не химиками, но - философами. В глазах непосвященных она была чем-то столь же грандиозным и истинным, хоть и не очень понятным, как для наших современников - теория относительности." Приводя примеры из проповедей Джона Донна, Нестеров пишет: "Употребление алхимической образности в проповеди показывает достаточно ясно, насколько понятен был "рядовому читателю" той эпохи символический язык алхимии."
И, наконец, странный, неожиданный вывод в последних строчках статьи: "Более подробный комментарий к "Честеровскому сборнику" - дело будущего. Но очевидно одно - покуда такого рода работа не проделана, всякие, в том числе биографические, истолкования этих текстов будут в какой-то мере некорректны."
Весь ход рассуждений, вся аргументация стало быть предназначались для того, что-бы сказать: выводы Гилилова по поводу Честеровского сборника, биографическое истолкование поэмы как реквиема Шекспиру некорректно - и это вопреки собственному же тексту! Ведь если в цитате из Нестерова выделить курсивом не слово "в проповеди", а слова "употребление алхимической образности", это и будет верным итогом его статьи, поскольку именно потому, что "рядовому читателю" был понятен "символический язык алхимии", им воспользовались участники сборника "Жертва любви", в основном - Марстон (вероятно, в силу того, что именно ему это было наиболее близко по духу).
Натяжка в выводе далась Нестерову не просто: пришлось заниматься натяжками и по ходу статьи.
"...В алхимическом трактате орел должен появляться вслед за вороном, - пишет Нестеров. - В нашей же поэме мы сталкиваемся с иным порядком упоминания птиц. Тем не менее этому есть объяснение в рамках самой алхимии: так, Фульканелли настойчиво подчеркивает, что в процессе варки алхимического камня "черный ворон появляется несколько раз, и это является причиной того, что алхимические авторы по-разному трактуют порядок операций." Более того, согласно Ле Бретону, автору XIII в., "процесс философского Делания четырежды проходит через гниение."
По-разному-то по-разному, да только - и об этом пишет сам Нестеров - весь процесс в обязательном порядке начинается с ворона: "В "Трактате о земной астрономии" Келли пишет: "Начало нашего делания - черный ворон, ибо все, чему предназначено произрасти и дать жизнь, прежде должно разложиться и сгнить. Ибо гниение есть необходимое условие растворения и распада, в котором - рождение и воскрешение." Ему вторит самый авторитетный из современных алхимиков, Фульканелли, в "Тайнах собо-ров" утверждая, что "в иероглифе Ворона заключен ключевой момент нашей науки"."
Впрочем, вряд ли имеет смысл искать алхимические натяжки в тексте статьи. Гораздо нагляднее для нашего читателя, в алхимии несведущего, то, как Нестеров аккуратно обходит все, что не укладывается в его концепцию "Честеровского сборника" как алхимического трактата.
Начнем с того, что стыдливая фраза "стихи Дж. Марстона, фактически замыкающие сборник, - за ними следует лишь небольшой текст Бена Джонсона", мягко говоря, неточна: весь раздел, являющийся поэтическим реквиемом, состоит из 400 с лишним строк, и Марстона в нем - лишь 80, а вслед за Марстоном идут 26 строк стихотворения Чапмена, и последний, самый большой раздел - Бена Джонсона - занимает 178 строк (исчисление - по английскому оригиналу). Во-вторых, Марстон, кроме автора первой части поэмы "Феникс и Голубь" - единственный поэт в сборнике, использующий алхимическую терминологию. Во всех остальных случаях очевидно, что речь идет о настоящих людях (Джонсон вполне определенно называет ее "леди"), скрытых за именами Голубя и Феникс и живших в платоническом браке, а под совершенным Созданием, остающимся после их смерти, понимается результат их совместного творчества. Вторая часть поэмы ("Плач") - чистейшее лирическое стихотворение, посвящение умершим человека, который несомненно любил их и восхищался ими.
Тексты стихов поэтического реквиема говорят сами за себя и, в общем-то, в комментариях не нуждаются. Но может быть предыдущий, основной по объему раздел книги Роберта Честера проникнут алхимическими мотивами? Нестеров и здесь обходит молчанием весь разбор Гилиловым поэмы Честера, из которого видно, что в ней либо идет речь о живых, конкретных людях, либо даны, в качестве отвлекающего маневра, перечисления, которые к алхимии тоже отношения не имеют. Рассмотрим с этой точки зрения два заключительных стихотворения этого раздела (перевод стихов - мой, В.К.):

ПЕЛИКАН

О, как щемил мне сердце этот вид,
Хоть был он чуден; помните ли вы,
Как смело Голубь устремился в пламя,
Идя на смерть, - и умер перед нами.
Невозмутим, он выглядел вполне
Владеющим собой, хоть пламенел, -
Спокойней, чем паря по-над землею,
Всем сердцем связан, истинной любовью.
Для Фениксов - приемное дитя,
Он - бледен, изнурен, суров - шутя
Стал первым там, где первой стать бы надо
Ей - по предназначенью и в награду.
А вслед за ним настал ее черед -
И вот огонь берет их в оборот.
Коль нету двух других земных созданий,
Дышавших воздухом одним, что дали
Друг другу в дар и дружбу, и любовь
Столь совершенных форм, в костер с судьбой
Войдя, чтоб пламя породнилось с ними,
Что ж за созданье, в пламени возникнув,
Предстанет нам? - Дитя огня, тот жест
Природной красоты - верх совершенств
Родительских, что встретились воочью:
Очарование - и непорочность,
Столь острый на язык, глубокий ум -
И такта осмотрительность к нему,
Земная добродетель без изъяна -
И подлинная верность постоянства.
И если б вышло Феникс разлучить
Вдруг с Голубем, их встречу исключив,
Любовь младенцем с жизнью бы рассталась:
Без них любви и вовсе бы не стало.
Пример их мог бы любящих учить,
Как вместе умереть и облегчить
Беды удар; но любят перемены
Все в наши дни, и шарит взгляд бессменно
Вокруг, не насыщаясь тем, что есть, -
К концу, голодным, все ж смирившись здесь.
Любовь сегодня - омраченным взглядом,
Что в свете Фебы нам не дарит лада,
И зря пытаешься поймать его:
Он ускользнет - и нету ничего.
Так любящим, что облетевшим листьям,
Разбиться, как стеклу, в паденье быстром.
О. век гнилой любви, где показать,
В чем мира долг, - лишь птицам, доказав,
Что не препон любви - и грозный случай,
Хоть в этом споре шансы смерти лучше!
И я, огнем объятых, вспомнив их,
В желанье истом слитых, как живых,
Скорблю о них, не видя излеченья
В слезах ли, в общем чувстве облегченья,
И в уши мира все звоню, что нет
Чудесней, чище жертвы этих дней, -
Чтоб мир со мною обессмертил пеньем
Любовь и дружбу Голубя и Феникс.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Пусть Опыт тех, кто ценит ум, и судит
Написанное мной. - Ну что до сути
Язвительным глупцам, что, словно псы
Рыча из подворотни, укусить
Готовы даже тех, кто их же любит?
Мне нет охоты петь для злобы лютой.
И мне ль, червю, тех знатной ждать любви,
Кто ждет, что будут их слова ловить, -
Хотя за них болею я отчасти,
Раз с тем они, кто над искусством властен.
Но те, в ком дух творить добро живет,
Впустую волю-кнут не пустят в ход,
Чтоб кровь пустить всем и всему во всех,
Кто труд мой судит; ну, а их, всех тех,
Кто, прочитав - мне ж больше и не надо,
Увидят хромоту, прошу без яда
Судить: пусть слаб мой стих, в нем нету зла -
Тяжелый груз и вьючат на Осла.

Из пламени, которого не стало,
Другая Феникс огненно восстала,
Чьих прокаленных перьев ярче свет,
Чем матери сгоревшей; но завет
Любви святой, что Голубь заповедал,
Покоится и в этом сердце щедром.
Восставши, будет, вырастая, птица
Давать над каламбуром веселиться,
Пустив на волю их, как я - мой стих;
Умы поймут, что я не предал их.

Эти два стихотворения в еще меньшей степени соответствуют концепции Нестерова, а точнее - еще больше разрушают ее. Даже если предположить, что хоть одно перечисление в первой части "Жертвы любви" действительно написано в духе алхимических трактатов, совершенно очевидно, что речь в сборнике идет не об алхимии и что алхимическая терминология либо привлечена для камуфляжа (как в первой части поэмы "Феникс и Голубь"), либо (как в стихах Марстона) в качестве основы образного строя и философских заключений (Нестеров: "символический язык алхимии в той или иной мере был интеллектуальным языком эпохи").
Для того, чтобы распространить концепцию, основанную на анализе 4 стихотворений, на весь сборник, автору статьи надо было быть готовым к требованию, чтобы этой концепции отвечало любое стихотворение в "Жертве любви", а (говоря словами самого Нестерова) "покуда такого рода работа не проделана, всякие" алхимические "истолкования этих текстов будут в какой-то мере некорректны".




Владимир Козаровецкий, поэтический перевод, 2006

Сертификат Поэзия.ру: серия 986 № 44782 от 13.05.2006

0 | 1 | 2936 | 05.12.2022. 07:57:37

Владимир,
Может быть Вас заинтересует, что В.Николаев сдал в печать "Шекспировскую энциклопедию".Вот фрагмент из нее, присланный мне автором, и публикуемый с его согласия. Отвечать не обязательно.

"Феникс и Голубь". Небольшая поэма Шекспира, вошедшая в сборник "Жертва любви, или Жалоба Розалиндыi (это достаточно типичное название никак не связано со смыслом книги). Сохранились три экземпляра этого сборника, причем в одном из них отсутствует дата. Второй датирован 1601 годом, а третий - 1611-м, однако этот год указан на обложке, содержащей абсолютно другой текст и, к тому же, малопристойную опечатку. Печатником книги указан некий Мэтью Лаунз, тогда как в двух других экземплярах упоминается Роберт Филд, опубликовавший в 1592 - 1593 годах поэмы Шекспира (содержится даже его типографский знак). Тем не менее набор в третьем экземпляре точно такой же, и даже совпадают водяные знаки. Сравнительно недавно был найден четвертый экземпляр, где вообще отсутствует обложка.
Издателем сборника был Роберт Блаунт, впоследствии выпустивший Первое фолио Шекспира.
Книга не была зарегистрирована в Компании печатников и книгоиздателей (такое иногда случалось), что, естественно, осложняет вопрос датировки. Публикацию сборника принято относить к 1601 году; иногда упоминают о его переиздании спустя десять лет.
Чтобы понять поэму Шекспира, нужно иметь представление обо всем сборнике. Его открывает и занимает в нем основную часть поэма Роберта Честера, представленная как перевод из итальянского писателя Торквато Челиано. На самом деле такого писателя никогда не было, и поэма является произведением самого Честера. В этом произведении изложена история любви птицы Феникс и живущего на острове Пафос Голубя, который
болен и страдает за свои грехи. Они сгорают в пламени Аполлона, где после этого возникает новое, более совершенное создание.
Поэма Честера открывается прозаическим посвящением сэру Джону Солсбери. Из-за этого делался вывод, что ему посвящен и весь сборник. Однако совершенно невозможно считать поэму Честера и примыкающие к ней произведения гораздо более известных авторов (на тот же сюжет) прославением и свадьбы Солсбери, состоявшейся еще в 1586 году, и его вполне удачного брака. Э. Хонингмэн отметил, что как раз в 1601 году Солсбери переживал финансовые трудности, оказался втянут в дорогостоящий судебный процесс, а также хотел быть избранным в парламент, имея в графстве Денбишир, где он проживал, сильного соперника. Однако в таком случае посвящение Солсбери выражает собой поддержку ему и не имеет к самому содержанию сборника никакого отношения.
Совершенно неубедительной выглядит попытка первого комментатора поэмы Шекспира Александера Гроссарта, переиздавшего в 1878 году весь честеровский сборник, связать любовь Феникс и Голубя с королевой Елизаветой и графом Эссексом.
После окончания поэмы Честера помещены стихотворения (Zкантосi), которые приписываются Голубю и якобы написаны им для Феникс. Это очень сложные по форме акростихи, где первые слова стихотворных строк образуют отдельные фразы,
напечатанные курсивом сбоку.
В своей книге "Обоюдное пламя" (1955) Уилсон Найт нашел здесь немало общего с пьесами и сонетами Шекспира. Он также обратил внимание на то, что, хотя в поэме Честера Феникс является женщиной, а Голубь  мужчиной, в "кантос" о каждом из них говорится то "он", то "она". Некоторые черты Феникс больше подходят мужчине, а черты Голубя - женщине. Это как бы отчасти оправдывает ошибку Левика, который сделал в своем переводе поэмы Шекспира из Голубя голубку, хотя совершенно непонятно, как он мог не заметить упоминания о Голубе и его королеве.
В "Метаморфозах" Овидия все связанные с Фениксом местоимения - женского рода, однако это имеет отношение не к самому имени, а к слову "птица". Пол Феникса остается неопределенным.
После "кантос" идет второй титульный лист - шмуцтитул. Здесь также содержится посвящение Джону Солсбери и указывается 1601 год. Шмуцтитул открывает раздел, в который входят произведения других участников сборника. Первые четыре стихотворения подписаны псевдонимами: два - псевдонимом "Хор Поэтов" (на латыни), еще два - Ignoto ("Неизвестный"). Второе стихотворение "Хора Поэтов" опять-таки содержит обращение к Солсбери.
Вслед за стихотворениями "Неизвестного" идет поэма Шекспира, которая напечатана без заглавия. Завершающий ее "Плач" не только, оставляя прежний размер, переходит с четырехстиший на трехстишия, но также окаймлен (сверху и снизу) бордюром. Его можно было бы считать отдельным стихотворением, если бы не полное единство стиля и содержания. Впрочем, каждый из участников второго раздела (за исключением Чапмена) представлен парным количеством произведений, и второе, как правило, выглядит продолжением первого. Под заключительным трехстишием стоит подпись - "Уильям Шекспир"; фамилия, как и на обложке книги сонетов, напечатана через дефис.
Затем следуют произведения Джона Марстона и Бена Джонсона (каждый из них представлен четырьмя). Обоих авторов разделяет стихотворение Джона Чапмена. После "Восторженной оды" Джонсона стоит латинское слово finis, которое означает "конец". Два своих произведения из честеровского сборника (стихотворение "Прелюдия" и поэму "Эпос") Джонсон включил в фолио "Труды" (1616).
Датировку сборника начал оспаривать только И. Гилилов - на основе экземпляра с бракованной и непонятно откуда взявшейся обложкой, где шмуцтитул тем не менее указывает все на тот же 1601 год. Гилилову не известно, что в 1606 году поэт Уильям Драммонд составил список прочитанных им книг, куда вошел и честеровский сборник. Этот список хранится в Шотландской библиотеке.
Нет ни малейших оснований оспаривать датировку сборника 1601 годом, однако Гилилова не может устроить и 1611 год. Ему необходимо, чтобы сборник вышел в 1612-1613 годах, уже после смерти графа Ратленда и (как полагает Гилилов) жены графа. По мнению Гилилова, именно они изображены в виде Феникса и Голубя (болезнь Ратленда удачно совпадает с упоминанием о болезни Голубя). Возникшее создание, новый Феникс, то Совершенство, которому посвятил свои стихотворения Марстон, символизирует их совместное творчество.
Но Ратленд женился на 14-летней Элизабет Сидни в 1599 году. За год до этого вышла книга Мереза, где упомянуты двенадцать пьес Шекспира (на самом деле их было больше). Совместное творчество могло начаться только после венчания. Однако расхваленный ратлендианцами платонический брак, якобы отраженный в поэме "Феникс и Голубь", оказался крайне неудачным. В 1605 - 1610 годах графиня практически не бывала в Бельвуаре, замке мужа, живя в основном у своей тетки графини Пембрук. Затем последовали возвращение и попытка примириться. К чему они привели, показывает тот факт, что Ратленд даже не упомянул жену в собственном завещании, хотя и по теории Гилилова она была еще жива.
Самое убедительное объяснение поэмы "Феникс и Голубь" и вообще всего честеровского сборника дал Антон Нестеров. Исследуя "Гимн Совершенству" Марстона, он констатировал, что "все эпитеты в этих стихах способны начисто дезориентировать современного читателя" (неслучайно и свой анализ "кантос" Уилсон Найт закончил словами: "Возможно, здесь заключено гораздо больше, чем обычно предполагается"). Однако они были вполне понятны современникам поэта, потому что именно "сходными эпитетами алхимики XVI - XVII вв. определяли " Философский камень", воспринимавшийся ими как идеальное совершенство.
Далее А. Нестеров приводит доказывающие это цитаты. В одном из алхимических текстов "поиски Камня описываются как поиски птицы Феникс", в другом мужчина и женщина должны соединиться "на ложе пламени и согласия", стать из двух одним. Именно это описано в поэме Шекспира. Такое соединение необходимо для достижения Камнем "царственного достоинства".
"Феникс и Голубь" начинается с упоминания о какой-то неназванной птице, "сидящей на одиноком дереве в Аравии". Именно она призывает других птиц почтить гибель Феникс и Голубя.
У Шекспира, если не считать этой поэмы, Феникс упомянута (упомянут) в восьми пьесах, сонете 19 и "Жалобе влюбленной" (как пишет Гилилов, несколько утомляющий своими ошибками, "Жалобе влюбленного"). Особенно важна здесь "Буря", где говорится про дерево в Аравии, трон Феникса. Упоминание о том, что Феникс обитает в Аравии,
восходит еще к знаменитому древнегреческому историку Геродоту. Эта традиция сохранялась, в своем "Трактате о птицах" автор XIII века Гуго Фальет называет Феникса арабской птицей, которую определяет как аллегорию "воскресшего Христа".
Как пишет А. Нестеров, "поминками" по "погибшим в огне" Голубю и Фениксу в шекспировской поэме распоряжается Феникс. Естественно заключить, что речь идет о Фениксе воскресшем". То, что его имя не названо, видимо, вызвано дальнейшим упоминанием о Феникс как о королеве, существе женского рода, возлюбленной Голубя. Но это касается уже умершей птицы Феникс. Современному образованному читателю и без упоминания имени было понятно, что Шекспир ведет речь о двух Фениксах: вторая птица возникла после соединения мужского начала Голубя с женским началом Феникс и обладает своей двуполой природой. Философский камень всегда определялся как "двойная сущность", созданная союзом Солнца и Луны или мужского и женского начал.
По мнению А. Нестерова "европейцы XV - XVII веков прекрасно чувствовали, что же стоит за образами Феникса, Голубя, погибших и воскресших возлюбленных и т. п.". Да и сейчас одно лишь смещение полов в "кантос"
(уже предвосхищающее двуполую природу) должно навести на мысль о том, что здесь не могли иметься ввиду какие-то реальные люди.
Все упомянутые в шекспировской поэме птицы (орел, лебедь, ворон) имели отношение к алхимии; связан с нею и голубь.
Остается упомянуть о загадочном Джоне Солсбери. Он умер 24 июля 1612 года в возрасте 46 лет; нотариус, указавший эту дату, отметил, что тело было предано земле той же ночью. Учитывая, что похороны графа Ратленда (состоявшиеся лишь на четыре дня раньше похорон Солсбери) носили еще более странный характер и в обоих случаях можно предположить отсутствие мертвых тел, не исключено, что Ратленд симмулировал свою болезнь и они вместе с Солсбери уехали за границу для участия в возникающем религиозно-мистическом движении розенкрейцеров, где немалую роль играла алхимия, которая считалась в то время универсальной наукой. Ее адепты именовали себя философами. Возможно, в числе таких адептов был Джон Солсбери, заказавший издание честеровского сборника и привлекший к участию в нем самого Шекспира.


С БУ, ЛП