Начало : https://poezia.ru/works/193505
Предыдущая часть:https://poezia.ru/works/193678


Совсем иначе смотрела я теперь на бурёнок, козликов, барашков... Перестала есть мясо, молоко и всё, что давали человеку безотказные животные. Угрюмо смотрела как баба Нина доит корову и осуждала всё человечество за жестокость.

- Зачем вы издеваетесь над животными?

Я стояла в проходе и буровила взглядом спину бабы Нины. Старушка на минутку прервала своё занятие, оглянулась. Рыжая Зорька медленно повернула голову в мою сторону, уставилась на меня, шумно втянула воздух. В хлеву наступила тишина.

- Ну и как же это мы издеваемся? - прищурилась баба Нина.

 - А так. Заставляете корову давать вам молоко. А у неё молоко для телёночка. Выкормила телёночка и всё, кончилось молоко. А вы и молоко забираете, и телёночка убиваете. А ещё говорите, что дикие звери страшные. А вы страшнее их, страшнее!

- Ах, ты ж пигалица. Чо удумала. Страшнее говоришь... Ну-ну.. Голоду ты не знала, слава богу... - баба Нина задумалась. А потом как-то осунулась, почернела, плечи её опустились, - А права ты, Наташка. Хужее зверя люди-то, хужее... Ведь зверь-то с бухты-барахты не убьёт... Чо ему надо-то, зверю... Покушать, деток вырастить, да самому до старости дотянуть... Айда, Наташка, в лес. Малины наберём. Варенье тебе сварю, пирогов напеку, хошь покушаешь, а то вона - одни глазищи-то и остались. Ходишь - костьми бряцаешь... Только дай я всё-таки Зорьку подою, а не то заболеет, давит молочко-то..

Она вздохнула и отвернулась медленно, тяжело. А я смотрела на неё, сидящую подле коровы на маленькой скамеечке, худенькую старушку в цветастой юбке, в сбившемся платке, смотрела на жилистые, крепкие руки, узловатые, в мозолях, смотрела на опущенные плечи, на согбенную спину и так мне стало горько, так невыносимо горько, что я заревела в голос и бросилась к ней, обхватила эту хрупкую, измученную мою бабу Нину, уткнулась мокрым от слёз лицом в костлявую спину, и сквозь судорожные всхлипы, всё просила и просила прощения не понятно за что и неведомо у кого. А она всё доила и доила корову...

А потом вдруг спросила:

- Хошь попробовать? Иди сюды, иди не бойся.

Я подошла и уставилась на коровье вымя.

- Руки-то помой, да вытри хорошенько, а потом жиром чуток помажь. Теперь садись. Да осторожно, не пужай Зорьку. Воот. Ну. Обними ладошкой сосок. И потяни. Да не дёргай! Ага. Теперь другой ручкой. Что? Не получатся? Дай-ка ручки твои гляну... Ммм... нежные ручки-то, тоненькие, беленькие... Такими ручками не выдоить коровку. Не надо тебе этого. Жизнь твоя - другая. Птаха ты, птаха... Натаха... А знаешь ты, почему тебя так назвали? Не просто ж так. Имя человеку даётся не просто так... . - баба Нина всё гладила и гладила мои руки, а мне казалось, что и не мои руки она вовсе гладит, и взгляд у неё такой стал, будто смотрит она туда, куда мне вход заказан.

- А почему меня так назвали? - тихо, почти шёпотом спросила я. Никогда ранее такая мысль мне в голову не приходила.

Баба Нина, словно очнувшись, вздохнула, поднялась со скамейки:

- Ну, чево, айда за малиной, - и, легко подхватив полный молока подойник, распрямив плечи, гордо и невесомо пошла прочь, а я молча поплелась следом, так и не получив ответа.

Мы никогда не брали с собой ни еду, ни питьё. Шли в лес налегке. Только корзинки или вёдра. Баба Нина говорила, что лес и накормит, и напоит, и ранки залечит. Я объедалась ягодами, разными корешками, стебельками, зёрнами, иногда удавалось полакомиться мёдом земляных пчёл, но получалось это редко, и брали мы совсем понемногу. Мёд у них особенный в особенных сотах. Пила воду из лесных ручейков или же просто из углублений, в которых скопилась дождевая вода. Поначалу мне было дико пить прям из лунки, в которой и травинки попадались, и насекомые, но потом привыкла, да и баба Нина научила как пить, чтобы не проглотить случайно букашку. А вот сама баба Нина никогда в лесу не пила и ягоды не ела, только изредка какой корешок-стебелёк погрызёт, ну и от мёда не отказывалась. Помню, как-то раз я озябла и попросила развести костёр. Но баба Нина на меня так зыркнула, что о костре я никогда больше и не заикалась. Если мы шли за малиной, то есть малину в лесу запрещалось. Любую другую ягоду - пожалуйста, но ту, за которой пришли, - нельзя. Потом, дома, ешь сколько угодно, хоть всё ведро схомяч, а в лесу - ни-ни. Объяснялось просто: начнёшь есть - домой с пустым ведром придёшь. Соседки наши, две сестры-старушки, как-то сказали мне:

- С бабкой твоей никто в лес ходить не любит. Ох, и шустра она! Вот бывало пойдём с бабоньками по ягоды, шутим, смеёмся, а Нинка молчком идёт, а как в лес зашли - всё, Нинку митькой звали, исчезла. И аукать бесполезно. Мы-то все песни поём, а она молча шмыг и нету. Поначалу-то искали, думали заблудилась может. Да куды там, разве ж она заблудится. У ей, вот те крест, нюх получше собачьего будет. Всё знат в слесу, все стёжки, всех зверушек. Лес ей - дом родной. Так что тапереча мы с ней в лес не ходим. А чаво с ней идти-то? До лесу дойдёшь, а дальше - тю-тю Нинки, - и бабульни громко, беззлобно захохотали, - Бабка у тебя, Наташка, огонь. Руки у ней - золотые. Никто за ней угнаться не мог и не может по сей день. Быстрее всех ягоду берёт, и места знат такие, что никто и найти их не может. Но.. бабы с ней не очень, не очень. Побаиваются, дуры потому что. Мы вот не боимси, но она нас с собой в лес не берёт, говорит, тащитесь медленно, старые клячи. А мы помоложе Нинки-то будем годков на пять, но не поспеваем за ей. Ох, и шустрая бабка у тебя, - и сестрички опять весело рассмеялись.

 

Они жили прям напротив нас. Вдвоём. Тётя Зина и тётя Вера. Маленькая бревенчатая избушка почти вросла в землю и почернела. Ворота, серые и покосившиеся, жалобно скрипели, да и забор давно пора подшаманить. Но у сестёр не было сил и не было никого. Держали они коз пуховых, вязали шали, носки, шапки да варежки с шарфами. Могли и свитер сварганить. Во дворе бегали куры. И была у них корова. Чёрная, большая, с вострым взглядом и с торчащими вразлёт рогами, на которых моталась красная тряпка. Нюрка бодалась и хулиганила, задирала коров на выпасе, и постоянно хотела куда-то удрать. Сёстры Нюрку любили и просили пастухов провожать безобразницу до самых ворот, иначе она сбегала в лес и искать её приходилось всей деревней. А Нюрка могла и затаиться специально, не желая идти ни домой, ни в стадо. Но не все пастухи соглашались, разные же люди. Не охота было тащиться в конец деревни. Так-то стадо можно было просто завести в деревню и ступай себе домой - животные сами неслись сломя голову к своим воротам. Но Нюрка не только не шла домой, она ещё могла и оказать сопротивление, если пастух не позволял сбежать на волю. Молока она давала немного и внешне походила скорее на рогатую лошадь, чем на дойную корову - ноги длинные, мускулистые, поджарое туловище так и играло мышцами, морда вытянутая, и только тонкий с кисточкой хвост да небольшое вымя и рога выдавали в ней именно корову. Сёстрам давно предлагали сдать Нюрку на мясо, но они.. они любили Нюрку.  

Иногда к ним в гости прибегала из Затайтаса не то внучка троюродная, не то просто чужая девчонка Верка, но фамилия у неё была такая же, как и у сестёр - Духнова. Только никто фамилию эту полностью не произносил, и сестёр, и девчонку Верку называли просто - Духно. Почему - не известно. Верка была девчонкой не столько симпатичной, сколько харизматичной. Высокая, длинноногая, поджарая, с узкими колкими глазками, тонкими, постоянно растянутыми в улыбке губами, прямым аккуратным носиком и дурным, взбалмошным характером, фонтаном слов, вёрткая, словно на пружинкам. Она прибегала всегда неожиданно, словно заблудившийся ветерок в березняке, шумела, смеялась, и вообще, оживляла старушечье царство, превращала размеренную жизнь сестёр в праздник, фейерверк. Приносила им нехитрые гостинцы, получала от них то конфеты, то пирожки, а то и кофточку вязаную. Помогала управляться по хозяйству, могла и корову подоить, и воды наносить, да всё могла и делала это легко, весело, и была ей эта помощь в радость. Иногда звали меня в гости. И мы вчетвером пили чай, болтали. Сёстры были весёлыми, острыми на язык, могли и самогоночки по рюмочке пропустить, и песню спеть на два голоса, да так спеть, что и мурашки по коже, и душа в пятки, и слёзы ручьём. Верка им подпевала. А я слушала, слушала, слушала... И что-то внутри сжималось до боли, тёплой и нескончаемой.

Но мы с Веркой не дружили. Уж не знаю почему, но она меня вообще не замечала. То ли из-за разницы в возрасте, то ли считала меня совершенно никчёмной, избалованной, странной, а может и вообще - пустым местом. Да и меня к ней не тянуло. Мне нравилась её доброта, её ловкие и скорые движения, звонкий и высокий голос, нравилось, что она помогает бабулькам, но я предпочитала наблюдать со стороны, не приближаясь и не прикасаясь, как не приближаются и не прикасаются к огню. У меня была Надька. Девчонка не по годам мудрая, заботливая, трудяжка и умница, рассудительная и простая.

Надька постоянно чем-то занята. Почти каждое утро бежала в поле к утренней дойки, когда солнце только-только заглядывало в узкую щелочку. А потом, управившись с коровами, девчонка спешила домой и весь день вертелась как белка в колесе.

Но детям необходимо и погулять, и поиграть. Надька не была ребёнком в общепринятом понятии. Иногда мне казалось, что она родилась взрослой. Отдыхала она ночью. Мы собирались небольшой компанией из четырёх-пяти человек поздно вечером, когда все дела переделаны, а мальчики, пригнав прямо к дому кто трактор, кто комбайн, умылись, поужинали, принарядились. Чем мы занимались? Разным. Но чаще всего сидели на лавочке или разжигали небольшой костерок в огромной яме недалеко от реки, и разговаривали, грызли семечки, смотрели на огонь. Разговоры наши незатейливые часто переходили в озвучивание мечты. Иногда меня просили рассказать про город. И я, стесняясь и сбиваясь поначалу, говорила тихо, медленно, подбирая слова, но потом увлекалась и болтала и громко, и быстро. Убей не вспомню о чём я им рассказывала, но они слушали внимательно, иногда задавали вопросы и мечтали перебраться жить в город, а я неподдельно удивлялась, как же можно променять и эту реку, и эти ночи, и трактора на пыльный и скучный город.

И однажды Надька на очередное моё удивление сказала:

- Айда завтра со мной на дойку в поле. На утрешную не зову. Завтра мамка с утра доить пойдёт. А я на вечернюю. Айда со мной. Я зайду за тобой. Оденься хорошенько, вот как сейчас - рейтузы надень или какие штаны, платье подлиннее, не выше колен, кофту с длинным рукавом и платок повяжи плотно.

И вот мы топаем в поле к вечерней дойке. Идём напрямую через лес по натоптанной узкой тропке. Я, как чумная, кидаюсь к каждому цветку, здороваюсь за лапу с соснами, елями, ягоду рву, скачу то на одной ноге, то на другой - короче, веду себя как полная идиотка. Надька же ступает степенно, размеренно, на меня не глядит, только уголками губ улыбается. Пройдя через лес, вышли в поле. Трава мне почти до плеч. Колючая и нежная, пахучая, кузнечиками звенящая. Стрекозы, мухи, всевозможные насекомые встречали нас многоголосым хором под сопровождение шелеста трав. И такой звон стоял одуряющий, проникающий в самую мою глубину, что я запела, стараясь попасть в его тональность и чтобы не лопнуть и не разлететься на мелкие кусочки от переполняющих меня чувств. К моему удивлению Надька тоже начала петь. Так мы и пришли с песнями к коровам. И я, оборвав песню на полу-вдохе, уставилась на импровизированный коровник.

 

А не было никакого коровника. Только огороженный сосновыми сучковатыми ветками участок поля, стол из неотёсанных досок, чурбачки вместо табуретов, сбитые из таких же чурбачков и досок лавочки. Подойники тут же на лавках, фляги пустые и с водой, ветошь и ещё какие-то необходимые вещи.

- Ну, чего встала? - Надька по-хозяйски подошла к коровкам, погладила каждую, поздоровалась с ними.

- А как доить-то?

- Как-как - рукам, вот как.

- Всех?

- Нет, выборочно. Щас конкурс устроим. Кто громче промычит - того и подоим.

- Так их же много..., как же всех руками.. А у вас нет этих, ну, которые сами доят?

- А... это что ли? - и Надька потрясла непонятной штукой, похожей на гроздь металлических пальцев.

- А что это?

 - Это-то? Это -"которые сами доят" - и Надька рассмеялась

- А почему тогда руками доить?

- Потому. Электричества нет. Было, но потом что-то случилось и пропало. Да и всё-равно после этих электродоилок приходилось руками - потому что они до конца не выдаивали. А ещё коровы многие их не признают. Да и привычнее мне руками.

- Тяжело же..

- Нормально. Не тяжелее жизни, - выдала Надька.

- Ну, что? Поможешь или пойдёшь цветы собирать?

- Да я не умею.. Пробовала, но баба Нина сказала, что у меня руки нежные.

- Так это дело поправимое. Давай, иди сюда. Щас научу и руки нежными быть перестанут. Чо ты думаешь, мы тут все с грубыми руками что ли рождаемся и с подойником, - Надька веселилась во всю.

- Иди, иди. Щас научу. Спереди подходи и немного сбоку. Ну, как ты к лошади-то подходишь? Вот так и к ним. Я им хлебца даю немного, разговариваю с ним. Они всё понимают. Руки надо чисто-чисто помыть, и вымя надо помыть, протереть да смазать. Во. Да ты знаешь, оказывается, всё. А теперь..

- ..берёшь в ладонь сосок и обнимаешь, и не дёргаешь, а мягко и сильно.. - перебила я подругу

- Точно! А говоришь - не умею, руки нежные - работай давай, вместе быстрее управимся и пойдём погуляем, картохи напечём.

 Я сосредоточенно выцеживала молоко, боясь причинить боль, из второй коровы, когда Надька довольно сообщила:

- Всё! Пошли домой.

- А эту...

- Ну, давай мне, а то с непривычки будешь её долго ещё мутызгать. Я первый раз и одной коровы не выдоила, пока мамка со остальными разобралась.

- А сколько тебе лет было?

- Да не помню.. шесть, пять.. какая разница. Всё, айда домой.

- А молоко?

- А вон Васька на тракторе чешет. Заберёт фляги и увезёт куда надо.

- А куда надо?

- На ферму, потом на молоканку в Черновку. Пойдём, а.. брат рыбы наудил, мамка нажарила. Айда поедим.

- Так давай с Васькой на тракторе доедем.

- Нет. Не получится. В кабине места для нас двоих нет, а в прицепе ездить нельзя. Запрещено. Да и прогуляемся, давай ещё споём чего-нибудь. А не то, если хочешь, поезжай, а я дойду одна.

 И мы пошли. Надька бодро и весело, а я... Болело всё с непривычки. Но лес знал своё дело - и накормил, и напоил, и вылечил

- Надь, а ты уехать хочешь, когда вырастишь, потому что тяжело, да? - робко, боясь обидеть подругу, спросила я.

- Нет. Не поэтому. В городе, я думаю, тоже не легко.

- А почему?

- Знаешь, давай я тебя завтра кое с кем познакомлю, ладно? А потом поговорим.

- Ладно... А я бы здесь жила. И корову доила, и на коне, и кур ощипывала. И воду бы из колодца носила, и даже зимой полоскала бы бельё в речке... Здесь так, так.., - и я умолка, не найдя нужное слово.

- Да мне тоже нравится.. Мы раньше в другой деревне жили. Красивой, небольшой... А потом все разъехались, как жить-то? Ни магазина, ни электричества, ничего. Понимаешь? Мы последние уехали. Бросили дом и уехали. А дом у нас был не то что здесь... Знаешь, какой дом? Вот из таких брёвен, - и Надька показала какие толстенные были брёвна, - А мы вещички забрали, животину забрали и уехали, даже не закрыли дом. Понимаешь ты?! Дом! Там я родилась, и брат мой старший. А раньше и родители мои, и дед с бабкой там всю жизнь прожили. Понимаешь... И вся деревня... Все уехали... Все. А деревня ещё стоит, умирает...понимаешь, Наташ..

Сюда приехали, денег хватило на хибарку почти развалившуюся. Нас четверо, мамка на сносях. В хибарке той пол земляной. Доски были, конечно, но они прям на земле лежали. Комната одна с печкой посерёдке. Окна вровень с землёй. Хлев из досок сбит, щели в палец. Кое-как перезимовали. Вот, потом этот дом купили. Мамка с папкой работали как проклятые, мы с братом помогали. Он с отцом в МТСе , а я на дойке, мамке-то нельзя было тяжёлое подымать. И дома я помогала. А этот, новый дом-то, тоже маленький для нас. В нём места хоть и больше, но тоже комната да кухня. Мамка с папкой и Серёжей в комнате спят. Брат Колька на печке, а я вон - на кровати в кухне. Знаешь, иной раз разбудит меня мамка ещё затемно, а мне так спать хочется, так спать хочется, ну хоть реви белугой. А что делать - встаю и топаю. Если не на дойку утреннюю, то нашу корову доить, да много дел-то, за день еле успеваешь все переделать. Скотину надо и зимой кормить. Сено почитай всё лето косим. А ещё и колхозное сено косим да сгребаем. Да... Собираемся всей деревней, литовки в руки и айда косить. Весело там, конечно. Потому что если не веселиться - совсем плохо. А вот когда Серёжка родился, мамка наша дома совсем чуть посидела с ним. Первое время я Серёжку к ней носила на кормление. Потом она молоко оставлять стала. Сейчас легче, он кушает уже всё. Но за ним смотреть нужно. Папка-то с братом всё лето на работе с темна и до темна. Ну, а мы с мамкой на дойке да по хозяйству. Нет, конечно, дрова и сено все вместе заготавливаем. А по осени картоху копаем. Видала сколько картохи сажают? Пока выкопаешь да перетаскаешь её - спина болит, всё болит...

 Надька замолчал, а потом вдруг каким-то жалобным и детским, так не похожим на её, голосом быстро заговорила:

 - Знаешь, я дом свой, тот, что бросили, даже во сне вижу. Думала даже попросить кого чтоб свозили меня, поглядеть на него, внутри постоять, это не так далеко. А некогда. Да и что там стоять? Все уехали... Все... А дома бросили... Понимаешь ты? Понимаешь? А тут что? Чужое всё... Понимаешь?

 Надька вытерла слёзы и тихо продолжила:

- Завтра сходим, поймёшь. Не дура ж ты. А сейчас - айда рыбку уплетать да пойдём потом гулять. Ой, а я стихами заговорила, - и мы рассмеялись, как умеют только дети и сумасшедшие - в один миг - от слёз до смеха и обратно.

На следующий день Надька повела меня знакомиться. С нашей широкой Центральной улицы спустились немного вниз. По обеим сторонам дороги - луг. А на лугу огромные стаи птиц. Я приняла их за ворон, только никак не могла понять, почему они такие блестящие, шустрые и мелкие, и глаза у них голубые, а на голове серые шапочки. Над лугом стоял жуткий шум, но птицы не каркали - толи чакали, то ли каялись..

- Надь, а чего это вороны такие странные у вас?

- Так это ж галки, галки, - рассмеялась Надя, - слышишь, каются - кья, кья, кай, кай,...

- Ага, слышу. И блестят так. А чего они здесь собрались?

- Чего, чего.. Живут они здесь. Ох, и шумные птицы!

Мы перешли луг и стали подниматься на небольшой холм.

- Ааа.. я знаю, это Ершовка. Мне баба Нина говорила.

- Точно. Ершовка. А назвали её так, потому что улочка маленькая. Ерши же маленькие рыбы. Вот. Пришли мы.

Небольшой, но крепкий и ладно сложенный дом, точнее - изба. Тёмные брёвна, голубые наличники. Крепкие ворота, добротный забор. В палисаднике - цветы, разный кустарник. Всё ухоженное.

Щеколда открылась мягко, бесшумно. Видно хозяева следили и смазывали ворота. Двор небольшой, уютный, с деревянным настилом. А вход для животинки - отдельно, чтобы не пачкать тротуарчик. И во дворе много цветов. Крошечное крылечко под навесом выкрашено в яркий оранжевый цвет. Стёкла оконные вымыты до блеска. Чистота везде почти стерильная. Надя легонько постучала в дверь и приложила палец к губам:

- Тсс, только тихо. Там малыш спит может быть.

 На стук вышла белобрысая девчонка с голубыми глазами, кудрявая. И ресницы, и брови, и волосы - белоснежные. Кожа почти прозрачная. Красоты необыкновенной девочка. А взгляд не по годам серьёзный и даже печальный.

- Привет, - почти прошептала Надя.

- Привет! - громко ответила хозяйка, - Да не шепчи ты, не спит Андрюшка, гулять собираемся, - голос у девочки был такой же красивый, как и она сама, и всё вокруг.

- А я пришла с твоей тёзкой. Знакомьтесь.

Некоторое время мы пристально смотрели друг на друга, а потом одновременно дружно рассмеялись. Тёзками-то мы были, но в остальном... полная противоположность. Волосы мои, прямые и чёрные, смуглая кожа, тёмные глаза на фоне прозрачной тёзки смотрелись так контрастно, как, впрочем, и её на моём, что удержаться от смеха было невозможно.

- Да вы заходите, заходите. Андрюшку нельзя одного надолго оставлять - набедокурит.

Через компактные сенцы мы прошли в кухню. Никакой русской печи не было. Обычная кухня, с диваном, столом и стульями, весёленькими шторками, яркой посудой. На столе - самовар. На диване - карапуз, такой же светлый, как и его сестра.

- Садитесь на диван. Хотите чаю? У нас с Андрюшкой есть конфеты и печенье.

- Чаю хотим, а конфеты и печенье оставь себе. Мы вот - с пирогами!

- Ой, как здорово. Мы пироги любим. Только они у меня плохо выходят. Квёлые какие-то.

- А давай я у бабы Нины рецепт возьму, - вставила и я слово.

- Да есть рецепты, но видно руки не оттуда у меня растут, - и девчонка впервые за время нашего присутствия улыбнулась, но улыбнулась грустно.

Мы пили чай с пирогами, болтали, потом пошли на прогулку с Андрюшкой. За невысоким заборчиком оказалась целая детская площадка с качелями, гамаком, песочницей под мухомором, лестницами и даже крошечным домиком.

- Папка сделал. Правда же здорово? А я, Надя, хлеб научилась печь не хуже твоей мамки. Высокий стал получаться. Папка откуда-то притащил духовку электрическую. Я с ней сначала не дружила, а сейчас прям вот не разлей вода, - девчонка на глазах оживала, становилась не то чтобы весёлой, но пропадала, хоть и не надолго, печаль из ясных глаз.

И вдруг Надька попросила:

- А расскажи-ка ты своей тёзке про мамку да про школу нашу.

- Ну, а что рассказывать... Мамка учителем математики работает, работала... в школе... Ну.., пить начала... Из школы выгнали, потом взяли обратно, потом выгнали, опять взяли... учителей-то нет, а у неё высшее образование, дипломированный математик.... Ну, так и продолжается... Да в школе почти все учителя пьют, но на работу пьяными не ходят, а мамка ходила... Да и школа, так.. одно название... сами по учебникам учимся, а по осени - в полях пашем колхозных и после уроков, и вместо уроков.

Ну, всё, не хочу я больше об этом говорить. Уходите, уходите, мне Андрюшку купать надо.

Когда мы вышли за ворота, Надя начала рассказывать:

- Видела? Ей десять лет. А братишка её мамкой зовёт. Батя-то пашет с утра до утра, чтобы всё у них было. В МТСе он работает. А Наташка, тёзка твоя, она ведь ни с кем не общается. Знаешь, почему? Стыдно. Стыдно за мать. Она её, мать эту, несколько раз на себе волоком тащила из лужи домой. А та напьётся в говно и валяется по забором обоссанная. Все видят. И как потом Наташке в глаза людям смотреть? Стыдно же. Никуда не ходит. А дом видела? Всё она. И стирает, и убирает, и за скотиной ходит, ещё и вон - цветики развела, площадку детскую брату..., слышала, хлеб научилась печь, электропечку папка купил... Папка-то купил, а мамка-то пропила. А учится Наташка на одни пятёрки, домашки да контрольные пишет, а в школу почти не ходит. Бывает сделает задание да передаёт с кем из ребят учителю. А мать-то не всегда такая была. Наташка на мать похожа, прям вылитая, как и я на свою. Мать-то Наташка на коленях умоляла не пить и пойти лечиться. Та, пока тверёзая, божиться... а потом - всё одно нажрётся и со свиньями валяется. Так и помрёт в грязи. А ты говоришь, не жалко ли мне уезжать... Жалко, жалко... но я всё равно уеду. Ты вот на лето приехала - красиво, воздух свежий то да сё, а мы туточки красоты этой не видим, не потому что мы нехристи какие, нам не до того, сил у нас на красоту не остаётся. Я вот может впервой красоту-то эту и увидела, когда с тобой на дойку шла да ты запела. А зимой, зимой ты знаешь что здесь? Эээ.., не знаешь и не знай. Темнеет рано, светает поздно. Мороз. Только успевай дрова подкидывать. А и это ладно, пусть... Только идти нам некуда. На улице долго не нагуляешь - мёрзко там. В школе холодно, одетые занимаемся в морозы. А в клубе... А что там, в клубе этом... Холодрыга. Закрыт на замок зимой. Придут иногда протопить, чтоб не развалился, и всё. Это летом кино, танцы, но кому они летом сдались. А зимой... зимой машина с хлебом по несколько недель не приезжает. Правда, зимой зимник тут проходит. Кто пошустрее - продаёт всякую всячину. Ну и что? И продаёт... а тратить куда.. Знаешь, как завоет за окном вьюга, да в темень... ох, и вынимает душу... Ничо мы не видим. Навоз, сено да солома. У нас, Наташка, не только руки огрубели...

- Да неправда же! Вы, вы.. вы такие добрые, чуткие.. Просто, просто...

- Что просто? Просто нахрен никому не нужны. Да не, нужны, как колхозное стадо - мясо, молок, хлеб...

- А баба Нина говорила.., - начала было я, но Надька перебила:

- Да что она говорила? Ничего она тебе не говорила. А ты знаешь про бабу Нину-то? Вот откуда она, как жила - знаешь?

- Ну, отсюда, здесь и жила...

- Нет. Не здесь она жила. Она сюда приехала, мне мамка сказывала. А знаешь почему с ней бабки местные стараются не сталкиваться лишний раз?

- Ну, мне Духновы говорили, что..

- Что они тебе говорили? Что ягоды она быстро берёт и не отзывается?

- Ага..

- Да просто ты маленькая, вот они и не говорят тебе.

- Что не говорят-то? Что?

- А ты у неё спроси. Только она тебе не скажет. Вот тётка Тайка - та может и скажет. А баба Нина - нет.

- А ты? Ты скажи мне..

- Я тебе только вот что скажу - баба Нина умная и добрая. А в войну похоронила мужа и двоих деток маленьких.  Одной-то, Тоне, всего несколько месяцев было. А вот второй, Наташе, семь лет. Мамка сказывала беленькая была, а глазки чёрненькие, умненькая девочка. В школу её взяли лет в пять. Сидела на задней парте. А учитель-то её и спрашивает: "Сколько будет, Наташенька, двадцать два умножить на двадцать три?" А Наташа посмотрит на потолок да и выдаст правильный ответ. Любые числа в уме перемножала, поглядит на потолок и ответ готов. А в войну-то заболели от голода да от нищеты. И не выходила их баба Нина. Спасла папку твоего, тётку Тайку да ещё мальчик был - Иван.

- А я и не знала... Так это получается что меня в честь той Наташи назвали... А мальчик тот, Иван, он где?

- Где, где... вон, на кладбище лежит давно..

- Тоже от тифа умер?

- Нет. Не от тифа. Да ты у тётки своей спроси. Она лучше знает. А я так, понаслышке. В деревне ж ничего не утаить. Говорят, что баба Нина-то из зажиточных, а муж ейный, который на фронте погиб, вообще из дворян. Да неужто ничего не знаешь про родню свою?

- Не знаю выходит.

- А знаешь что, ты у папки спроси. Он должен знать. А баба Нина точно не расскажет. Тётка Тайка и наврать может. Вредная она...

Но я так и не решилась спросить ни у бабы Нины, ни у тётки. Но зерно было брошено и мысли мои путались, противоречили с действительностью, доставляя мне не то что страдания, но душевный дискомфорт. В конце августа за мной должен был приехать папа. И я решила во что бы то ни стало расспросить его обо всём.

А пока.., а пока мы пошли за малиной. Лесная малина с домашней не идёт ни в какое сравнение. Она и слаще, и таинственнее. Ушли мы довольно далеко от деревни. Без всяких видимых отличий в заросшем травой и кустарником плотном лесу баба Нина по одной ей ведомым ориентирам вывела меня к бесконечному малиннику. Показала как быстро и безопасно брать малину. И я, задыхаясь ароматами ягод, сосен, трав, быстро наполнила одно ведро, а затем и второе. Завязала их, как и учили, платками, и пошла искать бабу Нину. Она сидела на пеньке и что-то плела. Подошла ближе и увидела, что плетёт она куклу из травы.

- Вот. Смотри, какая краля получилась. Нравится?

- Ага. А как так?

- Ну, сперва надо траву подходящую нарвать. А потом, вот так её складываешь плотненько, головку вот так с туловищем разделяешь. А туловко-то травкой обмотать нужно, чтоб не пушилось. Ну, вот. Ишь ты, какая фигуристая получается, талочка узенькая, попка пышная. А теперь ручки отдельно сплетаешь в косичку и прикрепляешь травкой же. А ножки не надо. Гляди, какое у неё платье длинное, ножек из-под него не видать, - старушка ловко и быстро соорудила из обычного пучка травы куклу.

- Ну, набрала ягод-то? Молодец. Айда до дому.

Мы отправились обратно. Я шла позади и рассматривала деревья, листья, цветы - всё, что попадалось мне на глаза, а попадалось так много, что всего и не углядеть. И вдруг меня кто-то сильно и больно ударил в лоб. Да так сильно, что потемнело в глазах и последнее, что запомнилось, я начала падать на спину, но момент падения не помню. Очнулась от голоса бабы Нины.

- Вот жежь супостат какой. Робёнка чуть не угробил. И даже не заметил

- Кто? Что это было-то?

- Да погодь, погодь. Куда он тебя шваркнул-то? Ужалил или просто ударил, - баба Нина озабоченно рассматривала мой лоб, - Ах, ты ж чорт окаянный. Ну нет, не шваркнул, врезался в тебя на полном ходу. Видать спешил куда-то. Ох, и везучая ты, Наташка. Видать, боженька-то тебя любит, хранит.

- Да кто шваркнул-то? - я сидела на земле и тёрла ушибленный лоб. В голове звенело, перед глазами - звёздочки.

- Так кто, кто... известно кто - шершень.

- Чего это за зверь?

- Да какой зверь...так, букашка... большая

- Это что, меня букашка с ног сбила что ли?

- Выходит.. Хорошо что не шваркнул. А то и помереть недолга.

- От букашки помереть?

- Так не простая букашка. А ты не видала, не заметила его что ли? И мимо меня как он пролетел..

- Неа, не заметила, только гул такой низкий - ууу, и всё, потом больно ударило и я ничего не помню.

- Упала ты. А он, шершень, летел по своим делам и нечаянно в тебя врезался.

- Шершень - это кто такой?

- Это большая оса. В тебя, видать, очень крупный врезался. Лучше от них подальше держаться. Они хоть и трусоваты, но могут покусать, а робёнку и вовсе опасно с ними встречаться. Лоб-то болит?

- Болит..

- Вона, он тебя аккурат промеж глаз... хорошо, что не в глаз. Ладно, вставай, пойдём домой. Да по сторонам-то башкой не крути, хоть немножко смотри вперёд.

Дома тётка-фельдшерица осмотрела место столкновения с монстром осиным сквозь лупу. Сказала, что жить буду. А вечером я во всех подробностях рассказывала о случившемся своим новым друзьям. И они не смеялись. Посочувствовали мне и повторили почти слово в слово сказанное бабой Ниной. А Надька, погладив меня по голове, сказала:

- Ты хоть рот закрывай, когда по лесу ходишь, а то залетит в рот такой шершень - и всё - трындец тебе, тут у нас скорой помощи нет. Вон, в доме, в котором мы живём, раньше жили однофамильцы Иван Степаныча вашего. Мамка с папкой, старшая сестра Маринка, средняя Иришка, брат твоего возраста Вовка, да младшая Маруська. А ещё и бабка с ними. Вредная такая бабка, всё девчонок пилила да пилила.

- Что? В двух комнатах все они жили? А где они там помещались?

- Да какая теперь разница. Ты слушай что скажу. У старшей, у Маринки, разболелся живот. А она такая маленькая была, прям дюймовочка и молчунья, тихая такая. Так вот. Разболелся, значит, у неё живот. И терпит, никому не говорит. Сколько дней терпела - никто не знает. Только потом совсем её скрючило и она почти без сознания была. Папка ихний давай из сельсовета звонить в райцентр, чтоб скорую вызвать. Да куда там. Скорая не проехала. А Маринке всё хуже и хуже, уж думали не спасут. И что с ней не знают. Тогда папка её в охапку и на тракторе в деревню соседнюю, там больница была. Привёз. Маринку в операционную сразу. А она уже в отключке. Аппендицит у неё. Разрезали, а он лопнул. Ну, они вроде как прочистили всё, и даже Маринке получше стало, только на следующий день опять состояние ухудшилось. И вот я не поняла, то ли они увезли её в Омскую область, то ли врачи оттуда приехали, но неважно. В общем, заражение пошло, плохо прочистили или лопнул он давно и много времени упустили, но только я видела потом Маринку, и она показала свои ноги - все ляжки изрезаны - вычищали. Говорит, с того света её достали. Вот. Я тебе чего это всё рассказываю-то - ты аккуратней да осторожней по лесам шастай. У нас тут зверья полно, пчёл, ос, шершней, клещи есть, но они, вроде как, по весне опасны, но всё одно - я ж тебе об чём - нет у нас тут врачей, скорая может приехать или через сутки, или вообще не приехать. А тётка твоя только фельдшер, она тебя не спасёт, если что серьёзное. Поняла?

- Поняла... А как же вы тут живёте...

- Так и живём. А ты всё "красота, не уезжайте, речка, лес..". А у нас тётки до сих пор дома рожают. В магазине шаром покати. А школу ты нашу видела? Как живёте? А куда нам деваться-то. А ты спроси, спроси у Иван Степаныча, как мы план по зерновым выполняем. Вот где потеха-то. У нас дети малые понимают, что хлеб в тутошних краях нихрена не растёт, что надо животноводством заниматься. Да куда там... Кто нас слушает-то... Вот вам план - будьте добры выполнить. А как мы его выполним? У нас леса какие, луга какие... А вот хлеб не растёт.

- А чего он не растёт-то?

- Ну, ты спросила... Какая разница-то? Понятно же даже овце - если не растёт - не надо его и выращивать.

- И что ж вы делаете?

- Ничо не делаем. Выращиваем, как можем. Только план не выполняем, - Надька вздохнула и продолжила, - Зато по молоку и мясу всё хорошо! - радостно закончила она.

А я так и не поняла, чего это она так обрадовалась...

Меня постепенно, спокойно, монотонно и уверенно вытаскивали из безоблачности детства. За три месяца пребывания в деревне я, наверно, повзрослела на три года. Теперь смотрела я на всю прелесть деревенской жизни без розовых очков, без иллюзорности и щенячьего восторга. Смотрела удивлённо и ошарашенно. Стала чаще и дольше пропадать в своих потаённых местах, словно пытаясь убежать, отгородиться от реальности, пугающей меня, заставляющей думать и думать крепко. Гуляя по своим скрытым тропинкам, собирая в молодом сосняке маслята, идя ранним утром или поздним вечером на лошадиный берег, я постоянно думала и пыталась разложить по полочкам, осмыслить увиденное и услышанное. Получалось плохо. В голове моей происходили необратимые процессы. Происходили безжалостно, убивая всё, чем я дышала, чтобы на обновлённом месте выросли новые, настоящие, а не молочные мысли.

Заканчивался август. Закачивались мои первые каникулы в деревне. По вечерам, а особенно на заре, становилось холодно и неуютно. Уже никто не купался в речках, всё чаще люди надевали фуфайки, тёплые кофты и свитера. Перерывы между дождями сокращались. Тучи опускались ниже и ниже. В лесу встречались красные и жёлтые листья... А над деревней носились птичьи стаи, то выстраиваясь в клин, то вытягиваясь в тонкую, длинную полоску, а то просто сбиваясь в чёрную тучу. Домашние гуси, чуя приближение осени, гоготали зычно и призывно, хлопали подрезанными крыльями, бежали, растопырив обрубки, и всё пытались взлететь, но у них ничего не получалось, и они опять бежали, раскинув крылья. Жирные, домашние гуси, которых запекут потом с яблоками, или заморозят обезглавленных, беспёрых, бескрылых.

Приближалась осень, приближалось время кровавых дней, топоров, ножей, последних криков. Приближалась школа и мой отъезд.