- Знакомься. Это твоя бабушка.

Сухонькая старушонка в деревенской цветастой юбке до щиколоток, в таком же пёстром и простецком платочке, из-под которого выбивалась седая прядь, улыбалась во весь свой беззубый рот. Точнее, зубы всё-таки были: два вверху и один снизу, гнилые и тёмные. Зато щёки... Ах, какие же у неё были щёчки - на смуглой коже румянец непередаваемого цвета.

Я глазела на чудную бабульку разинув рот. А бабулька вдруг закинула голову назад и разразилась заразительным, летящим смехом. И все тоже начали смеяться. По-доброму, словно были счастливы безмерно и непонятно отчего.

Я подошла поближе и спросила:

- А как тебя зовут?

- Нина.

Говор у неё был тоже необычный. Она не окала и не акала, но говорила быстро, словно торопилась куда-то. Звуки короткие, чёткие, а голос...голос будто закутанный в тёплую козью шаль. А ещё она немного шепелявила. Даже не так, а просто звук "ша" у неё походил на шелест камышей.

Бабка боевая, подвижная, маленькая и добрая. Мне понравилась сразу. И звать я её стала баба Нина. Никогда не называла ни бабулей, ни бабушкой, потому что никакая она не бабуля и не бабушка, а именно баба Нина.

Баба Нина приехала не просто в гости. Она приехала за мной. Мне было девять лет. Родители собрались отдохнуть от меня и прочих забот, вот и решили отправить меня в деревню. Для данной цели и вызвали бабу Нину.

До деревни добирались самолётом. С пересадкой. Сначала на Ил-62 до Барабинска, а потом на "кукурузнике" до Кыштовки. Но и Кыштовка не являлась конечной точкой нашего путешествия. "Кукурузник" ушатал меня в хлам. Картонную этажерку нещадно болтало. Мы сидели на лавках вдоль серых боков самолётика. И меня жутко рвало всю дорогу. Так что на зелёное поле Кыштовского аэродрома я выпала такой же зелёной, как и он. Баба Нина очень переживала и всё ругала себя за то, что "додумалась накормить рабёнка огурцом свежим, будь неладен, блть-самара". Однако "рабёнок" удручающего настроя бабы Нины не разделял и счастливо вертел головой во все стороны. А посмотреть было на что. Выросшая в большом городе, хотя и в частном секторе, никогда не видела таких аэродромов. Маленькое деревянное здание старой постройки, вокруг ровное поле, покрытое зелёной травой, неказистый деревянный заборчик, отделяющий его от земных дорог.

Баба Нина перестала сокрушаться и занялась делом. До деревни оставалось пятьдесят километров. И мы потопали на автовокзал. То ещё чудо. Правда здание двухэтажное, но это единственное, что отличало его от здания аэропорта. Всё те же шаткие и потемневшие от времени заборы и тротуары, всё те же многочисленные люди со всевозможными тюками, узлами, пакетами и просто перетянутыми верёвкой вещами. Люди повсюду : на траве у забора, на крыльце, под пыльными деревьями, на шатких лавчонках. Люди спали, ели, разговаривали. Уставшие, грустные и весёлые и такие диковинные для меня. Все они хотели куда-то уехать, но билетов не было, приближался вечер, и многие устраивались на ночлег прямо там, где стояли.

 

Но баба Нина моя была не лыком шита. И поэтому мы пошли... "ловить машину хлебную". Несколько раз в неделю колхозная машина приезжала в райцентр за хлебом и прочей снедью. Сегодня она должна приехать. Должна..., но не приехала. Спать на тротуаре возле вокзала баба Нина ни в какую не соглашалась, потому как не было никакой надежды, что завтра мы сможем купить билеты на автобус, да и будет ли автобус - факт очень сомнительный. А всё потому, что дорога лежала через Васюганские болота.

И потопали мы пёхом. А чего? Всего-то двадцать пять километров до ближайшей деревни! Баба Нина чесала бойким шагом, поставив чемодан с моими пожитками на плечо, а сумку с едой перекладывая изредка из руки в руку. "Рабёнку" поклажу не дала - жалела. А я тащилась по пыльной дороге молча, понимая, что ныть стыдно, хотя жутко хотелось рыдать в голос.

Мне казалось, что вот ещё пару столбов с непонятными цифрами и я сдохну прямо здесь, вот на этой чёртовой дороге, по которой несколько часов не проехала ни одна машина.

А тут ещё и башмаки мои новые натёрли мозоли. Баба Нина, заметив приунывшую внучку, стала рассказывать да расспрашивать:

- А ты знашь, что это за столбы-то? - задорно вскинула голову старушонка.

-Нет..,- почти рыдая промямлила я.

- Эх, ты. Это ж верстовые столбы. Вона, глянь. Цифры на них - это сколько мы прошли с тобой, а с другой стороны - сколько ещё пройти надоть.

- Да?- я повеселела,- так мы прошли уже половину что ли?

- Ну да, прошли. А ты знашь что вот вокруг нас? Не знашь ты ничерта, - веселилась баба Нина.

- А что это? Поле да лес..

- "Поле да лес", - передразнила меня старушка, - Это вот сейчас мы с тобой идём по ровной да сухой дорожке. А так-то тут не пройти-не проехать.

-Это почему? - мне стало любопытно.

- Почему, почему... А вот потому. Болота кругом. Да не просто болото. Васюги это, - голос у бабы Нины стал суровый.

- Что такое Васюги?

- Васюганские болота. Страшная штука. Огромные они и строптивые. Зимой-то накатают зимник и ездют по нему. А вот весной, осенью да и летом, когда дождь, ой, не приведи господь туточки ходить или ехать. Я-то много раз хаживала. Знашь, вот бывет идёшь по колено в этой грязюке, и холодно тебе, и голодно, и страшно. Тут ведь и волки водятся, и мишки, мноого всякого зверья. Я тебе потом расскажу. А щас давай, считай столбы. И чаво это ты хромая такая. Башмаки трут?

- Ну, да. Больно. Новые..

- Вот дурные твои родители. Зачем же "робетёнку" в такую дорогу новую обувку надевать..

После этих слов баба Нина лихо стянула с меня новенькие штиблеты и закинула в эти самые Васюги.

- Ну как? Босой-то легче топается, а? Во. Ходи босая, пока вёдро.

- Где вёдра?

Старушка залилась задиристым смехом, закинув голову назад:

- Ой, Наташка! Насмешила. Вёдро - так говорят, когда погода солнечная да ясная. Ну сколько столбов насчитала?

- Ой, а я сбилась.

- Вот тогда вертайся назад и пересчитывай, - и старушка опять залилась смехом, и я начала хохотать вместе с ней, сначала потихоньку, боязно, а потом во весь свой счастливый детский голос.

Только к ночи добрались мы до Черновки. А от неё ещё двадцать пять км топать. Я, мужественно собрав остатки сил, решила не сдаваться ни за что. Но баба Нина, покрутила пальцем у виска и сказала:

- Дурёха ты. Ну куды ночью топать. Пошли. У меня тут родня есть. Переночуем, а утром на машине поедем. Тут знашь, завтра молоко привезут с молоканки нашей. Вот на ней и поедем.

Мы подошли к избе. Для меня всё в диковинку. Брёвна у избы чёрные, крыша шиферная, а ставни на окнах резные, крашеные, красивые..., забор высокий из толстенных досок, а ворота огромные с железным кольцом вместо ручки. Темно. Все спят. Мне жутковато, но всё нравится.

Баба Нина отворила ворота. Мы зашли во двор. По деревянному тротуарчику прошли к дому. Постучали. Зажёгся свет. Кто-то открыл дверь и впустил нас в полутёмное помещение. Говорили шёпотом. Я ничего не разобрала из сказанного, да и устала очень, засыпала на ходу. Нас положили спасть на полати - деревянные нары почти под потолком между печкой и стеной. И я, едва коснувшись пахнущей травами и хлебом жёсткой подушки, провалилась в глубокий и тягучий сон.

Рано. Очень рано. Под гортанный напев петухов меня разбудили. Усадили за некрашеный стол на лавку, дали ломоть хлеба и кружку молока. Выпила сквозь проходящий сон. Вышла в прохладное и мычащее утро с перезвоном колокольчиков разных тональностей, октав, рассекающим воздух звуком хлыста, наглым беканьем козлов и коз, нежным блеянием козлят, ягнят, с хрюканьем, улюлюканьем, - я вышла в сказку, раз и навсегда влюбившую в себя, дышащую полногрудо и взахлёб, в сказку, в которой я утонула и выныривать не хочу до сих пор.

При утреннем свете деревня выглядела совсем иначе. Уютом ли это назвать, красотой ли первозданной - не знаю. Но заворожила она меня, потянула к себе, словно давно ждала и тосковала по мне. В каждом доме, точнее избе, отворялись тяжёлые ворота, выбегали на дорогу похожие на чертенят козлятки в сопровождении дурных мам-козлих, умных и хитрых козлов, перебирали тонкими ножками наивные и туповатые барашки, неугомонные ягнята бестолково толкались и блеяли, важно, степенно выплывали кормилицы-коровки, у некоторых на рогах мотались красные тряпки - мол, осторожно - забодаю, за коровами, словно привязанные, гарцевали телята, ещё глупые, с мокрыми огромными носами, влажными умными глазищами, но уже знавшие себе цену в этом разношёрстном стаде. Стадо, по мере продвижения по улице, росло, превращаясь в огромную живую и многоголосую реку, напомнившую мне ледоход весенний. Слышались удары кнутов, ржание, окрики пастухов. И мне очень-очень хотелось вот также ловко скакать верхом на лошади и управлять всем этим чудом. Также рассекать воздух кнутом и ругать непослушных козлят, ругать незлобиво, а так, для острастки. Также хотелось пришпоривать красивого коняжку, пружинить ногами, упираясь в стремена, переводя скакуна с рыси на галоп.

Когда стадо удалилось на приличное расстояние, из ворот вывалились жирные свиньи с розовыми и шустрыми поросятами. Вальяжно выступили гуси, хлопая крыльями и гогоча, вытягивая шеи, шипели на всех, предупреждая - не подходи, опасно. Я шарахнулась от гусей, а баба Нина взяла хворостину и погрозила гусаку. Тот остановился, пару раз прошипел что-то, потом развернулся к нам спиной, словно мы не достойны его внимания, и поковылял к своей стае.

- Ты, Наташка, гусей не бойся. И не беги от них никогда. А не то заклюют, забьют крыльями. Бери хворостину и грози им.

Я кивнула, но про себя решила обходить этих монстров стороной.

Стадо ушло на пастбища. Свиньи разлеглись по лужам да вдоль заборов, поросята прилипли к мамкиным сиськам, гуси утопали к реке щипать травку. А мы пошли ловить машину. Долго идти не пришлось. Машина стояла в конце длинной и широкой улицы у сложенных аккуратной кучкой брёвен. На брёвнах сидел мужичок и курил. Завидев нас, он встал, затушил о подошву сапога цигарку, снял фуражку:

- Здрасьти, баб Нин. Никак внучку привезли.

Баба Нина кивнула и прямиком в кузов полезла. Мужик замахал руками:

- Да куды ты, куды? Мне ещё на молоканку ехать, фляги сдавать, а уж опосля и вас заберу.

Баба Нина, усевшись в кузове, скомандовала мне:

- Лезь в кабину и сиди.

Потом бросила мужичку:

- С тобой поедем. Знаю я тебя. Голова твоя дырявая, хошь и молодой ты. Сдашь молоко и поминай как звали, а мне с робёнком топать двадцать пять кэмэ. С тобой поедем. Давай, седай, чево время зря тратить да болтать. Некогда мне. Меня там скотина дома заждалась. Седай, кому сказано.

Я притихла в кабине, втянула шейку свою худосочную в плечики хилые и ждала, что вот сейчас мужик как начнёт орать да и выкинет нас вон. Но мужик к моему удивлению только рассмеялся да как будто обрадовался наглости старушки:

- Ну и характер у тебя, баб Нин! Поехали. Мне чево. Мне так даже лучше. Веселее.

Он уселся за руль, подмигнул мне:

- Ну, чо, Натаха, погнали что ли?

Я, сглотнув ком, кивнула, а потом рассмеялась.

Доехали быстро. Я жадно смотрела в открытое окно, ловила ветер растопыренной ладонью, пела песни, читала стихи. А когда стали подъезжать к деревне, притихла. Слева, за деревянным крашеным голубой краской забором, среди высоченных сосен и ёлок, чернели кресты. Кладбище расположили на пригорке, сразу за поскотиной - забором из длинных и высохших оглобель, огораживающим территорию деревни.

- Вот, Наташка. Это кладбище нашенское. Гляди, какое тихое да спокойное. Туточки все наши лежат, - водитель говорил тихо, грустно.

За поскотиной - деревня. Широкая улица. Остановились у третьего с краю дома. Мужичок помог сгрузить вещички, баба Нина от помощи отказалась и лихо спрыгнула сама. Мужичка поблагодарила. Отряхнула запылившуюся юбку, поправила сбившийся платок:

- Айда, Наташка, покажу тебе наши хоромы.

Дом, бревенчатый пятистенок, стоял на сваях. С голубыми резными наличниками и ставнями, с тесовым забором досточка к досточке, с дубовыми мощными воротами, с деревянным тротуаром, небольшим палисадником и кучей живности.

Высокое крыльцо покрашено в тёмно-коричневый. Вплотную к дому - крытый двор, летняя кухня, баня. По периметру двора - амбар, хлев для свиней, стойло для коров и телят, хлев для баранов и козлов, загон для выгула скотины. Под крыльцом - жилище для гусей. Где-то в уголку - курятник.

На крыльце сидела чёрная кошка. Увидев нас, испуганно шмыгнула под навес.

- Баба Нина, а чего это она испугалась?

- Она не испугалась. Она пошла по своим делам. Не место кошкам в дому. Они у нас на улице живут да в хлеву. Мышей ловят, крыс. А за это я их угощаю парным молоком.

- И зимой на улице?

- А что, зимой мыши не бегают что ли? Конечно, и зимой.

- Вы жестокие.

- Дура ты, Наташка. Иди в дом.

Мы поднялись по ступенькам, открыли дверь и очутились в сенях, просторных и чистых, там пахло молоком, мятой и чем-то ещё мне неведомым и волшебным.

Из сеней попали в кухню. И тут я онемела. Прямо передо мной стояло нечто огромное, белое, и жутко красивое.

- Ну. Чево встала как вкопанная?

Я смогла только пальцем указать на чудесный предмет.

- Печь это. Русская печь. Да ты, Наташка, блаженная кака-то. Неужто не видала нигде? На картинках видала же.

 Я кивнула. На картинках видала. Но одно дело на картинках, и совсем другое вот так - лоб в лоб.

Печь занимала половину кухни. От пола до потолка, а потолки в доме не низкие. Вдоль печи - приступочка. Но самое интересное - это "лицо" печи. Вот такую я и видала на картинках про Емелю. А рядом с печью стояли разные интересные штуки.

Баба Нина, увидев моё изумление, начала рассказывать:

- Это - ухват. Это - лопатки. А это - чугунки да крынки. Потом покажу как да что. Айда в комнаты, - и она резким движением распахнула ситцевые шторки.

 Мы шли по кругу. Переходили из комнаты в комнату. Всего комнат, не считая кухни, три. В них имелась ещё одна печь, прямо в стенке, выступала только небольшая её округлая часть с маленькой дверцей. Меня удивило, как много окон в доме. Они буквально располагались друг на друге. Большие, с тонкими рамами, с широкими подоконниками. В одной комнате, самой большой, насчитала их пять штук.

Дверей между комнатами не было. Их заменяли шторы. В каждой комнате стояли цветы. Огромные такие растения, на цветы не похожие, а похожие более всего на деревья. У нас дома цветы стояли на подоконниках в горшочках. А здесь они росли в бочках деревянных с железными обручами.

Телевизора не было. Стоял допотопный проигрыватель, на стене висел радиоприёмник. Всего один шкаф для одежды, несколько шкафов для книг, диван в большой комнате, в двух остальных - железные кровати с блестящими набалдашниками, с горой огромных подушек, в кружевных покрывалах и наволочках, сундук, а на кухне - стол и лавки вдоль стены.

- А как вы без телевизора-то, а...,- растерянно спросила я скорее не бабу Нину, а непонятно кого.

- А нашто он нам, телефизор энтот? Недосуг нам, Наташка, смотреть его. Да и электричество нам только вот год назад как провели.

- А как вы без него жили7

- Дык нормально жили. Печь топили, свечки жгли. Летом день длинный, а зимой спать пораньше ложились. Хорошо жили мы, Наташка. Вот так то...

Какая-то грусть в голосе её была, и глаза куда-то она отводила. Плакала что ли.. Да ну.. нет.. показалось...

- Вот. Понравилось тебе у нас?

- Ещё бы! Очень понравилось.

-Погоди! Вот я тебя в лес сведу, а дядька Ванька на лошади покатает, так ты и уезжать не захочешь.

- Да я и сейчас уже не хочу, блять-самара!

 

По полудни прибежала тётка моя, Таисья. Работала она фельдшером. В деревне имелся только фельдшерский пункт. Ближе к вечеру пришёл брат уж не знаю откуда, но тётка на него ругалась и говорила, что вся деревня в курсе. А вечером появился и дядя Ваня. А брат ушёл. Потому что работал в клубе - кино крутил. А дядька - учётчиком. Ездил на лошади по полям да всё смотрел да записывал. Приезжал поздно. Любил выпить. Да и брат не отказывался. Брат старше меня был намного, лет на пятнадцать, наверно, а то и больше.

Утро. Проснулась от необыкновенного запаха. Потянулась, утопая в перинах да подушках на лебяжьем пуху, побежала в кухню. На столе - каравай тёплый, в крынке глиняной - молочко топлёное с золотистой корочкой, в мисочке - земляника. На кухне три окна. Кухня светлая, чистая. Молоко вкусное, хлеб - такого и не ела никогда, а уж про ягоду и говорить нечего.

***

 Я сидела на лавке, за большим столом, у окна. А за окном - двор. Большой и незнакомый. С деревянным тротуаром, с корытами для хрюшек, с кучей построек по периметру. Тихо. Только суетливые куры сновали; осторожно, будто крадучись, прыгали воробьи; убаюкивающе изредка похрюкивали свиньи да лениво и сонно брюзжали мухи. Дома - тишина. Только часы, большие, настенные, с гирьками в виде еловых шишек на длинных металлических цепочках, тикали и такали, медленно и звучно перемещали стрелки. Каждые полчаса высовывалась кукушка и нараспев выводила своё "ку-ку", усыпляя меня, разомлевшую после сытного завтрака.

И вот когда я почти уснула прямо за столом, загремело, заскрипело, стукнуло-хлопнуло, прошелестело:

- Ага, проснулась, соня!

Баба Нина, розовощёкая, весёлая и шустрая, в неизменной пёстрой и длиннющей юбке, в застёгнутой наглухо ситцевой рябой блузке, белом в чёрную крапинку платочке задорно подмигнула и, исчезая вновь за входной дверью, бросила на ходу:

- Айда, Наташка, в лес сбегаем. Покуда время есть, а то потом надобно управляться по хозяйству.

- А ты откуда?

- В огороде была. Собирайся. Часа два-три у нас есть.

- Почему два-три?

- Почему, почему... По воду пойдём. Сперва к журавке, опосля - на речку. Баню истопим с тобой.

- Журавка? Птица, да?

- Птица, птица! Воот такая птица - баба Нина смеясь подняла руки высоко-высоко, даже на носочки привстала.

- А на речку - купаться пойдём?

- По воду, по воду. Для бани воды натаскаем. Речная вода-то мягкая, не то что колодезная. Колодезную - для питья да варева, а из речки - для бани да для стирки. Давай - собирайся быстренько.

В лес ездить я любила. С родителями часто по выходным на пикник выбирались. Но чтоб пешком... никогда.

Пулей переодевшись, предстала пред бабой Ниной довольная и счастливая.

- Это ты в лес так собралась идти? - старушка веселилась от души, - Тебя сожрут сразу.

- Кто?

- Кто.. Сверху - комары да мошки, снизу - змеи!

После этих слов баба Нина выдала мне толстые шаровары, научила завязывать платок, оглядела критически, сказала "вот, совсем другое дело" и рванула на улицу. Мне показалось, что она перемещается не касаясь земли. Побежала следом.

- Недалеко пойдём нынче. Время мало. Вон, за Ершовку сходим, костянки наберём, может жимолости немного, а то и грибочки попадутся. Ты, Наташка, грибы-то собирать умешь, аль поганку от боровика не отличишь?

- Отличу, - буркнула я, - мы грибы собирали, и ягоды тоже.

 - Ну ты не стесняйся - спрашивай. А то у нас тут грибов много всяких, может ты чего и не знашь.

Вышли за ворота. И опять со мной приключилось что-то странное. Эта широкая улица, с лавочками возле каждого дома, с любовно выкрашенными дощатыми заборами, с резными наличниками на окнах, петушками на флюгерах, палисадниками с цветами и кустарниками, со всей живностью, с тишиной своей неповторимой, совершала надо мной удивительное действо. Будто я бывала здесь много раз. Ходила по этой улице, знаю всех, кто живёт в деревне. Будто жила я здесь давно и долго.

Ершовкой оказалась коротенькая, в пять-шесть домов, улица на пригорке. За ней начинались поля и лес. Мы топали по пыльной дороге. А точнее, мы по ней неслись. Я едва поспевала. А баба Нина казалось и шла неторопливо, но мне приходилось почти бежать. Слева и справа - колхозные поля.

- Смотри, Наташка, это вот - пашеница. Хошь попробовать? Вкусная.

Я, по примеру бабы Нины, сорвала стебелёк.

- А как же его есть? Колючий же...

- А ты возьми его да потри в ладошках - все колючки и отвалятся. А потом вот так - дунь, только осторожно, ладошки-то не растопыривай. Воот. А теперь - ешь.

- А помыть?

- Чего помыть? Пашеницу-то?

-Ну, да..

- Ах, помыыыть... А вона - лужа. В ней и помой, - веселилась старушка.

 

Минут двадцать шли по дороге. Потом свернули в поле, заросшее травой.

- Баба Нина, а почему здесь трава, а через дорогу пшеница?

- Нет. Там не пашеница. Там - рожь. Вишь, усики у неё какие длинные, вверьх глядят, зёрнышки вытянутые, серенькие, колосок-то плосконький, а листики широкие, сизенькие. Ты ж держала в руках пашеницу-то? Ну, неужели же не различашь? Пашеница вона - толстенький какой колосок, плотненький, зёрнышки золотистые, а усики - махоньки-махоньки да на растопырку все и листики узенькие. Поняла? А трава потому что не сеяли ничего. Отдыхает земля-то. Ей отдых тоже нужон. Ты вот отдыхашь - и она тоже. Опосля-то, как нальётся, траву скосят, да на корм скотине пустят. Какую - сеном, а какую в яму силосную на силос. Зимы у нас длинные, лютые, скотину кормить надобно хорошо.

Мне заросшее травой поле понравилось больше и пшеничного, и ржаного. Запах от него такой шёл, что голова кружилась. Казалось, что перемешались васильки, травинки разные с солнцем, облаками, птицами, и аромат этот не только голову мне кружил, но заставлял закрывать глаза и осторожно, с наслаждением, даже благоговением, втягивать воздух, замирать на мгновение, которое казалось мне долгим-предолгим, и нехотя выпускать его обратно только затем, чтобы вновь, но уже жадно и полногрудо, вдохнуть, и ещё, и ещё, захлёбываясь, теряя сознание и понимание того, что иду я по простому заросшему полю, и что я вообще иду...

А баба Нина времени не теряла - рассказывала мне про "кажную былиночку". Но что я могла запомнить тогда, охмелевшая и одуревшая от чистоты, искренности и щедрости природы. Ничерта я не понимала, не слышала и не слушала, я растворялась в сказке, в каком-то недосягаемом мире звуков, запахов, красоты простой и глубокой, мира потаённого и открытого нараспашку, доброго и жестокого, равнодушного и чувственного до обморока, переполнившего меня настолько, что я ощущала себе невесомой и вечной.

В шароварах, сапогах и плотно завязанном платке - жарко. И состояние моё, близкое к эйфории, могло закончиться самым обыкновенным обморок. Кружилась голова, хотелось пить, ноги слушались плохо.

-Эк тебя разморило-то на воздухе,- баба Нина смотрела на меня тревожно и сочувственно, - Айда-ка в околок.

- Куда? Это далеко?

- Нет, что ты. Вон, видишь, берёзки посреди поля стоят? Околок называются. Там тенёк. Посидишь, отдышишьси, костянки поешь - полегчает. Вот я ж дура-то старая, замучила тебя. С непривычки-то тяжко. Ну, ничего. Близенько уже. Давай, потихохоньку.

 Действительно, в поле то тут, то там небольшими группками стояли деревья, в основном берёзы. Иногда они тянулись узкой полоской, иногда кружком толпились. В околке травы высокие, а в них на длинных твёрдых ножках качались упругие красные ягодки - костяника.

- Вот, вишь, Наташка, ягодки как плотненько друг к дружке. А глянь-ка их на солнышко.., - баба Нина сорвала несколько стебельков и протянула мне.

 - На цветок похожи...

- На цветок? И правда, похожи... А знашь почему костянкой её зовут? - баба Нина, прищурив один глаз, всё глядела сквозь ягоду на солнце.

- Угу, знаю. Там внутри сердечко-косточка, - отобрав у бабы Нины кустик, просмеялась я и, рыкнув шутливо "ам", засунула в рот вместе с листьями.

- Ну и как? Вкусно тебе? - поморщилась старушка.

- Угу, вкусно...

- Ну и кушай. Вон её сколько. Только красную рви. Розовую не трогай - не поспела ещё.

Пока я опустошала заросли костяники, баба Нина прошлась по околку и набрала грибов.  

- Вот, подберёзовики на жарёху, - вытирая кончиком платка пот, поделилась она.

- А ты что ж это, прям с корнем их рвала? Надо ножом, чтоб грибницу не повредить.

- Где ж ты корни-то увидела? Не нужон ножик. Иди-ка сюда. Вот. Видишь, подберёзовики?

- Где? Где? - закрутилась я на месте.

- Да тише ж ты. Все грибы потоптала. Присядь-ка. Воот. Вишь, в траве - шляпки светло-коричневые, а ножки на стволы берёзок похожи?

- Ага! Ой, вижу! Мнооого их! А как рвать-то? Дай ножик мне.

- Не надо ножика никакого. Вот гляди. Вот так вот берёшь за ножку. И тихохонько покручиваешь туда-сюда. Да не у шляпки бери-то, пониже, пониже. И не дёргай, - баба Нина, словно фокусник, выкручивала гриб за грибом.

 Я осторожно, боясь повредить грибницу, покрутила гриб и он, на удивление и радость мне, как-то сам собой оказался в руке, словно подпрыгнул.

-Ура! Получилось!

- Чо ты орёшь, чо ты орёшь, дурында эдакая. Зверьё пужаешь. Пришла в лес в гости - веди себя прилично. Да поклонись и спасибо скажи за подарки-то, - с досадой прошелестела старушка, - А то ишь, разоралась. Будешь так себя вести - больше в лес не возьму. Зверьё здесь всякое водится.

- И медведи? - зашептала я, оглядываясь.

- И медведи, и волки, лоси есть, бобры имеются.

- Так что ж мы без ружья-то, а...- мне стало страшно.

- Ружо ей подавай. Ишь! И чего ты с ним делать-то станешь? Неужто выстрелишь в зверушку?

- Если медведь на меня бросится - конечно выстрелю.

- Ой, ой, ой. Какая смелая, - баба Нина запрокинула голову и залилась задорным смехом, - Да если медведь тока рыкнет - полны штаны наложишь. Ружо ей подавай. Стрелять-то умешь? А то ведь ежели выстрелишь да промахнёшься - всё - будешь мишкиным обедом. А знашь как мишки-то добычу едят? Нет? А вот задерут кого да и прикопают, чтоб протухла. Мишки-то тухлячок любят...А то ишь ты - ружо. Ты кто така, штоб зверьё стрелять. Пигалица и дура.

И слова эти, сказанные сквозь смех, но с таким взглядом, что казалось прошивает насквозь, к земле пригвоздив, подействовали на меня: стало и стыдно, и жутко, и жалость ко всем зверям, людям, цветам..., и что-то ещё шевельнулось внутри, будто только родилось, да так и осталось на всю жизнь.

Мы возвращались домой с полными корзинами грибов, с туесками ягоды. А я к тому же тащила охапку полевых цветов.

- На што цветы-то тебе? - хмуро поинтересовалась баба Нина.

- Поставлю в вазочки дома. Для красоты.

- Для красоты, - передразнила меня старушка, - И охота тебе смотреть, как раненные тобой цветы умирать станут?

 Я охнула, прижала букет к себе, словно могла что-то исправить, заревела, и, размазывая по лицу слёзы, мошку, комаров и пыльцу умирающих цветов, пообещала:

- Я больше не буду. Честно. Никогда. Я не подумала... Что ж теперь делать-то, а?

- Ну, не будешь и хорошо. А букетик свой таши - козочкам дашь, тогда они, цветы-то, не зря умрут, а в молоко козье переродятся. Не реви. В след ряд думай.

Дорога домой оказалась для меня и длинней, и трудней. Ноги гудели от усталости и жары, одежда противно липла к телу, голова под платком чесалась, лицо горело, корзина оттягивала руки, казалось, до самой земли. А баба Нина птичкой летела да поторапливала. "Двужильная какая-то" - жужжало у меня в голове. Но старалась не отставать, то и дело вытирая глаза, будто могла смести пелену усталости и пота.

 Корзинки по настоянию бабы Нины мы накрыли и плотно обвязали заготовленными заранее платками. На мой вопрос "зачем" был дан чёткий и лаконичный ответ: "Надо". Потом я узнала, что в деревне так повелось, что нельзя показывать никому с чем ты из леса возвращаешься, чтоб не завидовали, если улов хороший, и чтоб не злорадствовали, если улов никудышный.

Мои мысли об отдыхе были жестоко разрушены, лишь только звякнула щеколда ворот. Не заходя в дом, мы устроились на высоком крыльце и, пока не перебрали ягоды-грибы, с места не тронулись.

Рядом крутились куры, которым мы бросали не пригодные для нас ягодки. Кошки наблюдали издали, лениво и насмешливо. Пахло нагретыми на солнце досками и принесённым из леса духом.

 Но и переработав лесные подарки, отдохнуть не удалось. Неутомимая старушка живо сунула мне в руки небольшие вёдра и коромысло, себе взяла ведёрки побольше и шмыгнула под навес. Я поспешила за ней. Под навесом оказалась маленькая калитка, а за ней - огород и ульи. Пройдя по узенькой тропинке, подошли к ещё одной калитке, но высокой и широкой, за которой находилось огромное картофельное поле, общее на всех, без заборов и видимых границ, но каждый знал где чей участок начинается и заканчивается. Мы пошли вдоль плетня по дорожке. Вдоль неё росла разная трава, так не похожая на ту, что обитала в нашем городском огородике. И я начала эту траву от нечего делать легко попинывать. Баба Нина глянула молча, только улыбнулась едва заметно. А когда я завопила от жгучей боли, бросила через плечо:

- Это жигучка. Злее крапивы она, хоть и маленькая. Вишь, листья круглые, жирненькие, все в шипах. Больно жжётся. А ты не трожь. Растёт себе и растёт. К тебе не лезет. Пашто пинашь? Да не реви ты. Она полезная. Потерпи и пройдёт. Только не мочи - а то опять жечься станет.

 А я подумала: "Вот ведь вредная старушенция. Могла и предупредить...". А баба Нина, будто услыхала мои мысли:

- Что толку предупреждать, пока не обожжёшься - не поймёшь.

И вот мы подошли к колодцу, который называли журавкой. Длиннющая оглобля, как мне показалось, уходила за облака, и откуда-то из-под них свисало на длинной-предлинной цепочке блестящее ведро. А другой конец оглобли стреножили огроменным камнем, будто птицу, чтоб не улетела. И стоял перед этой чудо птицей бревенчатый сруб, почерневший от времени и пролитых слёз журавки. Я подошла к срубу и заглянула. Там, внизу, жил кто-то страшный и непонятный. Далеко-далеко блестела вода, но перед ней по периметру сруба - лёд, много льда, белого, гладкого, блестящего.

- Ну, чего замерла-то? Давай воду набирать, - баба Нина ухватила цепь и начала быстро и проворно перебирать руками.

Птица наклонялась всё ниже и ниже, а камень поднимался всё выше и выше. Раздался едва слышимый всплеск и баба Нина начала поднимать ведро. Аккуратно поставила полное воды ведро на сруб, а затем наполнила одно из принесённых нами. И снова птица начала склоняться к воде.

- А можно мне? - неуверенно попросила я.

- Можно. Только гляди не свались в колодец да не вылей на себя. Вода ледяная.

Я осторожно поднимала ведро на цепочке. И вот уже оно почти в моих руках. Но тут произошло неожиданное - ведро будто выпрыгнуло из моих рук и меня с головы до ног обдало жгучей ледяной водой. Я даже крикнуть не смогла, да что там крикнуть - ни выдохнуть, ни вдохнуть не получалось.

- Ты когда ведёрко вытаскиваешь - цепочку не отпускай, держи крепко. Журавка - птица с норовом, - спокойно, будто ничего не случилось, посоветовала баба Нина, - Ничего, научишься. Меня тоже обливал этот журавка, ничо - научилась.

Но на этом мои испытания не закончились. Мне на плечи положили коромысло, которого я ранее и в глаза не видывала, если не считать картинок, повесили на него два ведра по шесть литров каждое и... я замерла. Коромысло качалось, вода выплёскивалась - как идти - понятия не имела. Баба Нина же, изящно закинув коромысло на одно плечо (а ведёрки у неё были куда внушительнее моих), поплыла по дорожке и оглядываться не собиралась, будто меня здесь и не было. Что делать... поковыляла за ней. Шаг за шагом начала приноравливаться к своей необычной ноше. Коромысло давило на плечи и я, по примеру своей учительницы, решила положить его на одно плечо. У меня эта чёртова дуга находилось на двух, а руки должны были лежать поверх неё. Баба Нина же коромысло и вовсе почти не держала, только одна рука легко и как-то странно-изящно красовалась на той его части, что находилась спереди. Но у меня ничего не получалось - вода тянула вниз. А при малейшей смене положения того и гляди грозилась вылиться и окатить меня, ещё не просохшую и не очухавшуюся. Оставив тщетные попытки, постаралась донести домой хотя бы половину набранной воды.

Дотащить-то до дома я её дотащила, но вот взобраться на высокое крыльцо с довольно тяжёлой для моего возраста ношей, не смогла. Стояла и ждала помощи. Да не тут-то было. Баба Нина всё с тем же коромыслом, но уже с другими вёдрами, направлялась к воротам.

- А ты куда...

- На речку. Воды в баню наносить надо. А ты чего тут стоишь? Ставь на крыльцо и тащи по одному ведру на лавку. А потом бери воон те ведёрки потемнее и догоняй.

Легко сказать - ставь на крыльцо. А как поставить. Кое как, выплёскивая воду, решила данную проблему. Затащила и поставила на лавку, взяла указанные вёдра и поплелась на речку.

Речка находилась не далеко, но и не близко. Нужно было пройти пару домов, прейти через широченную улицу, потом вдоль плетня минут пять-семь, а после спуститься по крутому боку овражки, пробраться свозь осоку по узенькой тропинке. Речка тоже узкая, не глубокая. Вода в ней рыжая-рыжая, но прозрачная. На бережку, возле самой воды, небольшой деревянный настил, чтобы удобно было не только воду набирать, но и полоскать бельё. А называлась речка Тайтас. И рыба в ней водилась, и бобры плотины строили. Но об этом я узнала потом. Сейчас же передо мной стояла ещё одна сложная задача - зачерпнуть воду так, чтобы она осталась чистой, без ила и травы. Да ещё и не замутить речку. Я вздохнула и с размаху опустила ведро в реку...

Когда муть улеглась, и вода стала прозрачной, осторожно зачерпнула сначала одним ведром, потом другим, с грехом пополам и со слезами умостила на себе ненавистную гнутую палку и, пыхтя, побрела домой. А так как семья не маленькая, экзекуция продолжалась не раз, и не два...

К вечеру так умоталась, что ни есть, ни идти в баню не хотела. Но кто бы меня спрашивал... Мы пошли в баню с бабой Ниной последними. Ей пар был противопоказан по причине больного сердца, а мне..., а про меня просто не знали - вытерплю или нет.

 Баня топилась по-чёрному. Было темно, душно и очень хотелось спать. Погремев тазиками, смыв груз своего первого деревенского дня, я, закутанная в большое махровое полотенце, забралась на русскую печь и вырубилась моментально...

***

- С печи-то слазь, а не то поджаришься.

Запах сушёных подсолнухов перемешался с ароматом сладкой мяты и ещё каких-то неведомых трав. Открыла глаза. Ситцевая шторка, висевшая под потолком, едва колыхалась. Внизу что-то громыхало, шипело, легонько позвякивало. Окончательно проснувшись, поняла - нахожусь на печи. Подо мной - овчинный тулуп, надо мной - подсолнухи и травы на тоненькой верёвочке.

- Слазь с печи говорю, - голос добрый и весёлый.
Высунув голову из-за шторки, сонно спросила:

- А как? Как отсюда слезть?

- Ишь ты, а когда забиралась вечор, так не спрашивала, - баба Нина, с ухватом в руках, с перепачканным мукой лицом и в платке, съехавшим на одно ухо, выглянула на мгновение из-печи: - Вон, глянь, там приступочка есть. Слазь быстрее, умывайся да за стол садись. Я тебе оладушек напекла, а сейчас хлеб буду в печь ставить. Хошь поглядеть-то?

Покрутившись на печи, кое-как спустилась вниз. Всё тело ныло от непривычных нагрузок. Но любопытство заглушило и боль эту, и обиду на "жестокую старушенцию". Хлеб в печь - да это ж чудо из чудес. А баба Нина - добрая волшебница - ловко пристраивала хлеб на деревянной лопатке с длинной ручкой и одним махом сажала в печь. Потом закрыла заслонкой.

- Ну, вот. Пусть сидит. Вы же хлеб покупной едите. А мы только сами печём. А покупным мы скотину кормим.

- А чего это вы хлебом скотину кормите? Нельзя же...

- Почему нельзя? Кто запретит? Ты видала какой хлеб нам привозят и как его везут? Нет? Ну вот пойдёшь нынче в магазин и посмотришь. А сейчас - кушай, сил набирайся. А то вона какая худая да костлявая. Того и гляди переломишься, - и старушка начала хохотать.

 

Я уселась на лавку за стол. Оладушки не походили на те, к которым я привыкла. Были они пушистые, румяные, ну прям булки да и только.

-Ты сметанку, сметанку бери, - баба Нина указала мне на мисочку.

 В мисочке, на мой взгляд, находилось что угодно, но не сметанка. Масло? Вроде нет... Увидав моё замешательство, баба Нина решила объяснить:

- Это своя сметанка-то, домашняя. Из Зорькиного молочка. Ты её ножичком отрезай и на оладушку клади. Магазинная-то жидкая, и не сметана вовсе, а так - недоразумение.

- Баба Нина, а как из молока сметану ты делаешь?

- Ишь, любопытная какая, - улыбнулась довольная баба Нина, - так, просто всё, стоит себе молочко в холоде, а сверьху сливочки подымаются, вот из этих сливочек и получается сметанка, в тепле сначала, а опосля в холоде их держат. А знашь, почему называется сметаной-то? А потому, что сливочки-то с молочка сметают, аккуратненько собирают - вот и сметана.

- А масло как? - не унималась я.

- Масло-то? Так тоже из сливочек. Сбиваю, а то и, если побыстрей, в печи запекаю. Сбивать раньше-то было трудно. Взбей, да промой... А недавно папка твой нам маслобойку подарил. Так теперь красота.

- А покажешь мне маслобойку?

- Покажу, чего не показать. И на молоканку могу сводить. А лучше ты вон с девчонками нашими подружись. Они тебе всё покажут.

- Так они не захотят со мной знаться. Они ж больше, наверно...

- Да твои ровесницы, а то и помладше которые.

- А откуда они знают?

-Как откуда? Сами и корову доят, и сметану делают, и масло, и хлебушек пекут. В девять-то лет девки наши всё умеют. А у которых мамки доярками работают, так помогают мамкам-то. Руками десять коров выдоить трудно. Вот девчонки и помогают. Зимой-то в коровниках, туточки рядом. А летом-то в полях они, на открытом воздухе. Мошка заедает, руки распухают.

- А почему руками-то? Есть же аппараты специальные.

- Так есть, конечно. Только вот электричество не всегда есть, да и появилось совсем недавно. Да и коровки-то не все даются аппаратам. Они ж живые, у каждой свой характер. Каждую пожалеть надо, обиходить. Они доярку-то не любую подпустят. А тут - аппарат. Да ты сходи с девчонками в поле, где коровки летом живут, да погляди.

- Так я не знаю никого..

- А ты познакомься. Девчонки у нас добрые, работящие. Вон, через дорогу, Надька живёт. Сходи к ней, сходи не бойся...

- Нет. Стесняюсь я... Чего я припрусь - здрасти, вот пришла, да?

- Ну а что? Ты им про город расскажи, они тебе - про деревню. Да не кочевряжься, простые у нас девчонки, им кочевряжиться некогда.

***

Дом через дорогу на первый взгляд казался точной копией нашего. Такие же большие брёвна, такие же синие наличники, даже в палисаднике росли те же цветы. Такие же крепкие и высокие ворота. Но внутри он был другой - меньше в два раза, только комната и кухня. А жили там двое взрослых и трое детей. Осторожно повернув кольцо, заглянула во двор. Ворота тихонько скрипнули. Собаки нет. Печка железная. На ней - чугунок. А рядом с печкой сидит на корточках белобрысая девчонка. Услыхав скрип, она оглянулась и спросила:

- Ты суп с грибам варить умешь?

- Неет.

- Я вот тоже не варила раньше. Когда грибы-то кидать надо? До картошки или опосля?

- Не знаю.

- Ай, ладно, пожарю их и закину потом. Айда в дом, там Серёжка должен проснуться.

- А суп?

- А чего ему будет? Пусть варится.

Мы зашли в большую, квадратную кухню. Девчонка приложила палец к губам и на носочках прошла в комнату за цветастые шторки. Повозилась там недолго и появилась с заспанным малышом на руках.

- Это Серёжа. Сейчас мы его умоем и накормим. Мамка молоко сцедила, а сама на дойку ушла. Ты можешь подержать его немножко, пока я молоко подогрею? - и девчонка сунула мне в руки карапуза.

Мальчишка ухватился за косу и счастливо беззубо разулыбался. А я стояла ни жива ни мертва. Дел с малышами никогда не имела. Но ребёнок был такой тёплый, сонный, беззащитный, так наивно и без остатка доверился мне, что страх мой быстро и безболезненно перерос в чувство восторга и ответственности. А девчонка уже забирала мальчугана, который, заметив бутылочку, зачмокал, засучил ножками и, бросив совершенно бесполезную косу мою, потянулся за молоком. А я всё стояла, словно загипнотизированная, с дурацкой улыбкой на пересохших от волнения губах.

Покормив брата, девчонка спокойно сказала:

- Меня Надя зовут. А ты Наташа, тётки Таисьи племянница, да?

- Бабы Нины внучка, - прошептала я.

Так и познакомились. Мне было удивительно и даже стыдно от того, что вот Надя в свои девять лет и за братом смотрит, и обед готовит, а потом ещё и бежит маме помогать. Надин старший брат, которому тогда исполнилось двенадцать лет, работал наравне со взрослыми мужиками в поле на тракторе. А сосед Колька в свои неполные четырнадцать вкалывал на комбайне от темна и до темна. И выглядели они, деревенские дети, и рассуждали, как взрослые. Я, городская неженка, рядом с ними смотрелась избалованной и никчёмной деточкой. Но они, умные и взрослые, относились ко мне с любовью и вниманием. Никогда, ни одного раза на протяжении нескольких лет я не чувствовала с их стороны снисхождения и тем более насмешек. Они настолько были просты и открыты, настолько естественны, что притворяться при них, делать вид что ты тоже взрослая и самостоятельная, что всё умеешь - не только стыдно, но и глупо. Потому что им это неважно. Они принимали меня и всё вокруг такими как есть. Разговоры их простые и немногословные не признавали ни грубости, ни пошлости, ни пустой болтовни. Им действительно было некогда. Они умели ценить время, ценить и любить природу, уважать человека. Но любовь их, без сюсюканья и телячьих нежностей, как и они сами, была искренней и немногословной, крепкой и неизменной. А мне предстояло многому у них учиться.

Днём мы с моей новой подругой виделись редко. Никаких игр. Редкие часы старались проводить с максимальной пользой. Сначала она познакомила меня с деревней. Показала и объяснила что где находится, как называются различные небольшие райончики. В центре деревни - клуб, фельдшерский пункт, сельсовет, почта, магазин и школа, поразившая меня своей схожестью с бараком, одноэтажная, деревянная, длинная, неухоженная. От центра вправо уходила грязная, разбитая машинами и тракторами улица, заканчивающаяся коровниками и молоканкой. А за ней - МТС - дом для тракторов, комбайнов и прочей техники. Деревню разделяла река Тайтас. И та её часть, что находилась на другом от нас берегу, звалась Затайтас. Иногда мы ходили туда купаться, потому что речка в Затайтасе и шире, и глубже. Там вся ребятня и купалась. А вот загорать в деревне было не принято - искупались и быстренько по делам разошлись. Именно там я впервые тонула. Заплыла на середину реки и мои ноги свело судорогой. Я начала тонуть. Не кричала, не звала на помощь, а, корчась от боли, пошла ко дну. Кто-то из детей, увидав такое несчастье, быстро схватил меня за косы и вытянул на поверхность, а потом больно ущипнул, как мне показалось, за икру. На самом же деле - уколол булавкой. Я, обрадовавшись столь неожиданному спасению, быстро погребла к берегу. И так и не поняла кто же меня спас. Но с тех пор при мне всегда находилась булавка. И она спасала не единожды, потому что судороги мучили не только в воде, но и по ночам, и днём просто так, без видимых причин.

Но больше всего мы любили ходить купаться на другую реку, огибавшую деревню на расстоянии, куда нам ходить запрещали строго настрого. Потому что Уй хоть и не широкий, но коварный, с омутами, воронками и ледяными ключами, с обрывистыми берегами. И зайти в него невозможно, а только с разбега прыгать, потому как дно отсутствовало и посередине, и у самого берега. А чтобы выбраться из воды приходилось цепляться за жухлую и редкую траву, часто порезав до крови руки, и, упираясь ногами в скользкие бока берега, карабкаться изо всех сил вверх, а потом осторожно, чтобы не поскользнуться о траву мокрыми ногами, почти на четверенькам выбираться на ровное место. Деревенские дети лихо переплывали реку, и мне не хотелось от них отставать. И я прыгала и плыла, огибала то место, где по словам мальчишек находилась воронка и помнила их слова: "...если попадёшь в воронку - ныряй глубже и резко уходи в сторону, а иначе затянет и утонешь". Зачем мы туда ходили - не знаю. Но было в этом что-то особенное, будто мы доказывали сами себе что-то очень важное. И вот там я тонула страшно. И никто меня не спасал. Выплыла сама. Надя сказала, что Бог меня любит и хранит. Но больше на Уй купаться не ходили и никому о случившемся не рассказывали.

Там же, в центре, через Тайтас перекинут мостик. Бревенчатый, с деревянными высокими периллами, почерневший от времени, с громыхающим настилом из широких досок, сквозь щели в котором проглядывалась река, на вид спокойная, но спокойная обманчиво. За мостом - Хутор. А на Хуторе жила какая-то моя родня. И я иногда туда ходила одна, но не потому что испытывала родственные чувства, вовсе нет. Хутор начинался не сразу за мостом, сначала нужно было пройти через сосновый лесок. Вот этот лесок мне и нравился. Сосны молоденькие, не высокие и тонкие, стояли близко друг к другу. А под ними росли маслята. Такие красивые... Блестящие шляпки изнутри были нежно-жёлтыми, словно цыплята, а снаружи скользкими и прохладными даже в жару. Я собирала их во что придётся, могла просто в подол платья накидать. Иногда, набрав грибов, забывала, что шла на хутор и возвращалась домой.

Имелось у меня ещё одно излюбленное место. Как раз там, где набирали воду для бани и для стирки. Овражек, заросший всякими цветами и травами, казался мне таинственным и колдовским. Цветы в нём росли диковинные - розовые и голубые, на тонких вьющихся стеблях. А сразу за овражком, на противоположной от реки стороне, находился волшебный лес, угрюмый и темноватый, заросший кустарником и травой, с корявыми, низкими деревьями, многие из которых давно отжили и торчали серыми огрызками. Туда никто не ходил по причине абсолютной бесполезности с точки зрения местных. Не росли здесь ни грибы, ни ягоды. Но для меня этот лесок стал уединённым и потаённым местом. Бродила по тропам, ведомым одной мне, пела песни, если можно назвать песнями то, что приходило мне в голову, пребывая в полной уверенности, что никто меня не услышит и не увидит. Вскоре научилась носить воду на коромысле, и частенько, отправившись за водой, бросала вёдра, спускалась в овражек да и зависала там почти до темноты, за что получала неодобрительный взгляд бабы Нины. Но лес этот так мне нравился, так манил..., казалось - он разговаривает со мной и понимает меня. Я прекрасно знала, что в траве живут змеи, но нисколько не боялась их, и они не трогали меня, шуршали в густых зарослях или выползали на камешки и грелись, свернувшись клубком. Мне они казались красивыми и добрыми. И ходила я там исключительно босиком, потому что тропинки мои все пропитывались водой, под ногами хлюпало, а в мокрых башмаках идти домой и не хотелось, и чревато было - баба Нина заметит.

Продолжение:https://poezia.ru/works/193678