Начало: https://poezia.ru/works/193505

Но все тайные места я не раздумывая променяла бы на лошадей. В деревне пастуха не было. А скотины в каждом дворе проживало много, очень много. У нас, например, жили корова с телёнком, душ десять овец (не считая ягнят), столько же коз (ещё и козлята), а ещё свиньи, куры, гуси. Стадо со всей деревни набиралось огромное. Пасли по очереди. Сегодня один двор, завтра другой и так далее. Пасли по двое и обязательно верхом. Скотинку выпроваживали на выпас рано, часа в четыре утра, а пригоняли часов в девять вечера.  

Моя кровать стояла возле окна, выходящего на улицу. И каждый раз, просыпаясь на восходе от многоголосья улицы, с восхищением, по-доброму завидуя, высунувшись из окна по пояс в прохладу утра, глазела на мальчишек, скачущих верхом на лошадях. Сердце моё обмирало, и, ухнув, бешено летело вверх, стучало в висках и красной строкой пульсировало - я тоже так хочу, я тоже, тоже, хочу! Но.., увы, ездить верхом я не умела, а точнее, не пробовала.

У мужа моей тётки, дяди Вани, добродушного и рыжего, конь был. И звали его Серко. Серый, в яблоках, с умными глазами, ухоженный, с подстриженной гривой и длиннющим хвостом, спокойный и покладистый. Каждое утро дядя шёл на луг и приводил Серко к нашему дому. Чистил, причёсывал, угощал вкусненьким, а потом запрягал. Я вертелась рядом. Мне очень хотелось самой привести коня, надеть узду, запрячь в короб (плетёный такой короб, а в нём мягкие тюфяки, набитые соломой, старые коврики и огромный кусок толстой плёнки на случай дождя). Но была я слишком мелкая, и если хомут, благодаря врождённой благосклонности коняги, я худо-бедно ещё могла пришпандорить, то с оглоблями и остальными причиндалами упряжи справиться самостоятельно никак не выходило. Но на всякий случай этапы запряжки выучила назубок и уздечку накидывала лихо.

Дядя Ваня работал учётчиком. Ездил по полям и что-то записывал, считал, о чём-то спорил, а иногда и ругался с работниками, но ругался как-то по-доброму, словно боялся обидеть ненароком. Его любили и уважали, слушались, обращались по имени отчеству - Иван Степаныч. А я звала его дядя Ваня и, путешествуя от поля к полю, распевали мы с ним дуэтом им же придуманную песенку - Дядя Ваня хороший и пригожий, дядя Ваня на всех чертей похожий. И смеялись. Он рассказывал мне о лошадях, что да как, иногда давал мне вожжи, и я, на седьмом небе от счастья, важно правила, причмокивала, подражая дяде, и кричала "Но" или "Тпру". А потом дядя распряг коня прям в поле и помог мне забраться на сильную и влажную от пота спину Серко. Рассказал как управлять лошадью. И я, почти не дыша, легонько встряхнула узду. Серко медленно и осторожно пошёл вперёд. И так я научилась ездить верхом без седла.

Через несколько дней мы с Серко могли и шагом, и рысью, и даже галопом. Удивительно заботливый и внимательный коняжка был Серко. Мне уже не требовалась помощь чтобы взобраться на него. Я просто обнимала его за шею, и он сам забрасывал малявку на свою спину, а потом косил на меня глазом, будто спрашивал - ну, что, удобно тебе там, не свалишься? А ещё теперь я отводила и приводила Серко. Правда, распрягал и запрягал его по-прежнему дядя Ваня. А я гордая скакала через всё село, через шаткий мосток к лошадиному берегу, спутывала передние ноги Серко, снимала узду, надевала ботало, давала хлеба, гладила и целовала морду и шла домой. А рано утром, когда едва рассветёт, спешила обратно. Идти нужно было довольно далеко, через всю деревню, через мост, через небольшой лесок и, минуя хутор, раствориться в тумане вязком и сыром, пахнущим травой, лошадьми, рекой и ещё бог весть чем. Трава высокая в росе, будто всю ночь шёл ливень, и платье моё промокало насквозь, становилось зябко, и я дрожала мелкой дрожью и от прохлады, и от волнения и возбуждения. И не знаю от чего больше. На том лугу паслось много лошадей. И у меня захватывало дух, когда подходила к берегу и слушала многоголосье колокольчиков и едва различала в тумане торчащие уши лошадей, доставала из кармана хлеб и протягивала его в этот густой туман. А Серко, аккуратно брал его с моей маленькой ладони мягкими и тёплыми губами, разрешал снять путы и колокольчик, обуздать себя, наклонялся ко мне, и я, обняв его за шею, оказывалась на влажной от росы спине. И тут уж мы с ним мчались во весь опор через всю деревню. Серко сам знал куда скакать. А доскакав до дома, подходил бочком к лавочке, чтобы я могла спокойно спуститься и не шмякнуться о землю.

И вот настал мой звёздный час - подошла и наша очередь пасти стадо. В дому разгорелся спор ни на шутку. Тётка моя ни в какую не хотела отпускать меня в пастухи. Мол, упадёт с лошади, устанет, шутка ли столько часов верхом. Но за меня были и дядя Ваня, и баба Нина, и брательник мой. Весь день я готовилась. Выбирала в чём поеду, чистила и расчёсывала Серко, скормила ему буханку хлеба, за что получила нагоняй от дяди.

 

Рано-рано утром, когда солнышко только-только открыло глазки и показало свою макушку, а луна ещё не успела убраться восвояси, мы уже собирали стадо. Что у меня творилось внутри... - передать невозможно. До сих пор помню это состояние, и как оно называется не знаю. Первый раз в седле. Непривычно, но намного удобнее, чем без него.

Мы ехали по разным сторонам широченной улицы. Дядька был настолько уверен во мне и в Серко (а я думаю теперь, что в Серко всё-таки больше), что почти и не глядел на нас. Друг за другом открывались ворота, хозяйки выгоняли скотинку. Коровы выходили важно, степенно, правда, некоторые взбрыкивали, поднимали хвосты и скакали галопом - это они так радовались прогулке. Козы выбегали табуном резво, весело, блеяли громко, а козлята прыгали словно мячики, барашки выкатывались шерстяными шариками, а некоторые были острижены и выходили смущённо. И всё это чудесное расчудесное скопище мычало, блеяло, мекало и бекало. Некоторые коровы трубили будто заправские пароходы. А мы собирали их в кучку, следили, чтобы никто не улизнул, важно кивали провожающим хозяевам и щёлкали длиннющими кнутами, подгоняя, а я так просто выпендриваясь, зазевавшуюся коровку или слишком шустрого козлёнка-ягнёнка.

 И вот мы вышли за деревню и направились к сочным лугам. Особое внимание требовалось от нас, когда проходили колхозные поля с пшеницей, рожью или овсом. Тут нужен был глаз да глаз. Многие из наших подопечных желали полакомиться пшеничкой, рожью или овсом. Даже мой благоразумный Серко стал раздувать ноздри и посматривать в сторону полей. А вот у дяди Вани конь был гонористый. Брыкался, ржал и вставал на дыбы. Но дядя Ваня быстро его успокоил. Я тогда подумала, что же мне делать, если мой Серко на дыбы встанет? Но Серко такого безобразия себе не позволял, рысил себе спокойно да хвостиком отбивался от наглых паутов, мошек и комаров. Он настолько был умён, что и без моего понукания ускорялся и бежал за нарушителями, а мне оставалось только щёлкнуть кнутом по земле, чтобы задумавший бежать выкинул эту мысль из своей рогатой головы.

 Мы переходили с луга на луг, прогоняя стадо через лес, выбирались на небольшие полянки, а когда видели, что почти всю травку пощипали, шли на следующую полянку. И тут со мной приключилась небольшая трагедия. Серко заметил в очередной раз пожелавшую сбежать корову и поспешил за ней. А находились мы в лесу. Я помнила наказ дяди о том, что в лесу нужно пригибаться почти к самой спине лошади, иначе ветка собьёт и свалишься на землю. Но тут или я прошляпила, или Серко слишком резко стартанул, но пригнуться не успела. Получила довольно сильный удар в грудь и шмякнулась в кусты. Испугалась, конечно, хотела даже зареветь, но тут подскочил дядя Ваня и замахнулся на Серко. Моментально забыла и про боль, и про испуг и завопила - он не виноват! А Серко стоял тут же, прял ушами и, виновато фыркая, толкал меня мордой в бок, мол, вставай, чего развалилась. А когда встала - конь начал кланяться передо мной. Стоит и быстро так опускает и поднимает голову. Дядя Ваня сказал, что он извиняется так. Я больше испугалась, чем ушиблась. Но мы сделали небольшой привал.

- Луга здесь большие, Наташа. Можно перекусить и отдохнуть.

- А как же стадо? Вдруг кто убежит?

- Так собачки последят.

Я открыла рот от удивления. Оказывается с нами ещё и собачки... А я и не заметила их. Так увлеклась стадом да Серко под седлом, что не заметила двух лаек. Не стало говорить об этом, решила, промолчать. А то дядя Ваня подумает, что я полная дура.

Небо, солнечное и ясное с утра, к обеду затянуло чёрными тучами. Сначала падали редкие крупные капли, а потом дождь хлынул словно водопад. Коровам и остальным четвероногим, как мне показалось, подобный сюрприз не только не мешал, но очень даже пришёлся по душе. Расхристанная жара, только-только достигшая своей кульминации, на радость парнокопытным сменилась прохладой, к тому же перестали донимать мошки и прочие кровопийцы, а из мгновенно возникших луж можно пить вдоволь.

А вот мне было совсем неуютно сидеть мокрой насквозь на таком же мокром коне. И Серко, и седло, и одежда моя стали скользкими, приходилось изо всех своих тщедушных сил попытаться не свалиться в грязь. Непромокаемые накидки совершенно не спасали, а мне так наоборот - мешали. Но ничего не поделаешь - надо выполнять свою работу.

В лес больше не заходили, потому что помимо дождя и гром гремел, и молнии сверкали. И дядя Ваня сказал, что в такую погоду нужно находиться на открытом месте самим и стадо к деревьям не подпускать - мы отвечали за каждую голову. Случись что - спрос был бы строгий. А не дай бог кто погибнет или покалечится - рассчитываться нам - или свою скотинку отдавай, или денежку плати.

Оставшийся день бродили по прилегающим к дороге лугам. Дядя Ваня всё сетовал, что трава на них негодная, но кроме него никто недовольства не выказывал - щипали травку дружно и с большим аппетитом. Собаки тоже особо не расстроились - носились вокруг стада или же могли плюхнуться прямо в лужу для короткого отдыха, а то и просто чтобы почесаться. Да и дядька мой не выглядел недовольным. Как ни в чём не бывало понукал конягу да зорко присматривал за стадом. Тут уж и мне волей-неволей приходилось терпеть.  

Только к вечеру выплакались тучи. Мы возвращались в деревню. Шли медленно, коровы осторожно несли молоко, бараны, мокрые и смешные, неуклюже топали по скользкой дороге, а напрыгавшиеся и сытые козлята не скакали, а семенили рядом со своими мамками. Кони наши тоже травкой полакомились, да и хлеба мы им давали, пока устраивали небольшие привалы, шли они теперь неспеша, фыркали, а когда почуяли деревню, почему-то заржали. И всё стадо как по команде резко ускорилось.
- О! Дом почуяли. Гляди, как торопятся! Ты, Наташка, тут оставайся, а я вперёд поскачу, а то сейчас могут и разбрестись, - и дядя Ваня, пришпорив коня, ускакал вперёд.

А мне нужно было следить, чтобы ни одна бестия в сторону не сделала ни шагу. Сзади шли собачки, довольно большие лайки. То ли их дрессировали, то ли у них в крови было заложено, но только они очень хорошо присматривали за уставшими подопечными, и если кто-то отставал - лаяли, бежали наперерез, бросаясь почти под копыта, но во время отскакивая в сторону, загоняли бегуна на место, и вообще, сбивали в плотную кучку несмышлёную скотинку. И среди всех присутствующих пастухов, включая собак, я была самой тупой и неповоротливой.

И вот наша шумная и разношёрстная ватага вошла в деревню. И я опять удивилась - оказалось, все знают куда идти. Мы просто ехали по деревне, а коровки, козы, овцы сами подходили каждый к своим воротам. Коровы громко и протяжно мычали. Дядя Ваня сказал, что они требуют, чтобы их подоили, потому что если не сделать этого во время, то корова будет мучиться и может серьёзно заболеть. Их ждали, открывали ворота, давали напиться, а кто и хлебушком угощал. Благодарили нас, хвалил меня, мол, какая молодец, помощница. А я, уставшая вусмерть, с ноющим телом, мокрая и грязная, гордо восседала на не менее уставшем Серко, и единственным моим желанием было побыстрее добраться до дома, рухнуть где угодно и уснуть.  

Но впереди ещё много ожидающих дворов. И одна вредная корова, не желающая идти домой, а всё куда-то стремящаяся, взбрыкивающая, мычащая громко и с присвистом. А ещё впереди уставший конь, которого нужно почистить, напоить, отвести на луг. Правда дядя Ваня предложил отвести его вместо меня, но я не могла пойти на такое предательство, помня как галантно повёл себя конь после моего постыдного падения. И отвела, и напоила... А потом упала без задних ног, не умываясь, не ужиная, не произнеся ни слова.

А утром проснулась со стёртым в кровь копчиком. Дядька смеялся - "Наташка, как же так? Без седла скакала и ничего, а в седле как же ты умудрилась так-то, а? Дождь, наверно..."
Мне было и смешно, и очень больно, но я терпела и на заданный ехидно братом вопрос "пойдёшь ещё в пастухи-то", не задумываясь ответила - "да!"


Деревенские, все до одного, называли коров, коз, овец и прочую живность, скотиной. Меня выворачивало от этого слова, изнутри поднималась, захлёстывала волна удушья и жалости. Я понимала для чего держат животинку. И слово "скотина" мне казалось оскорбительным и грубым, недопустимым по отношению к тем, кто собой кормит. Все они, коровы, козы... очень смышлёные. Они всё понимали. Я никогда не забуду глаза коровы, которую решено было зарезать. Она чувствовала, и она плакала, молча. Помню барана, огромного, с витыми рогами. Он кричал, когда точили ножи. Помню как визжали свиньи перед тем как... Помню катившиеся градом слёзы из глаз коровы, когда резали её сына. Помню бегающих без голов кур. Гусей помню, почуявших последние минуты жизни - они... в их гортанном звуке было столько боли, страха, что мне хотелось заорать вместе с ними. В то же время я понимала, что без этого, наверно, никак. Но было и жутко, и жалко, и безысходно. Страшно было наблюдать как люди заботятся о животных, кормят их, холят, дают клички, даже любят.., а животные привязываются и доверяют, едят с руки, бегут домой с пастбища сломя голову... А люди потом их едят, и едят их детей.

 Но однажды я увидела колхозное стадо. И запуталась окончательно.
Они неслись по улице, поднимая клубы пыли, с дикими криками, с безумными глазами. Это был не домашний скот. Это были детдомовские животные, которых никто не любил, не холил, у которых не было даже кличек и которым некуда было нестись сломя голову.

Впереди летел бык. Я такого ни до ни после не видела. Огромный - не то слово. Дикий зверь. Рождённый в колхозном стаде, выросший в этом стаде только для одной цели - производить потомство. А когда станет непригодным - его съедят. И коровы эти не были молочными коровами - они выращивались на мясо. Я стояла посреди улицы и на меня летело это стадо во главе с монстром-быком. Неслось галопом под удары бичей. А я была мурашом, песчинкой ничтожной и полностью парализованной. Мне не было страшно. Мне было их жалко. А ещё я ненавидела людей и себя в том числе. И я не знала, как же можно решить такую жуткую задачу. Стояла с широко раскрытыми глазами и, наверное, именно тогда впервые почувствовала жестокость и несправедливость, но самое страшное - поняла, что иначе никогда не будет.

 Не знаю чем бы закончились мои познания мира в том момент, если бы не Надька, выбившая меня с дороги с воплем "дура!"
Не устояв, от удара я свалилась в пыль, на обочину, и перед моими глазами замелькали копыта, копыта, копыта... А я лежала, корчилась от всего понятого и плакала.