Утром центр Парижа пахнет свежим багетом и кофейными зёрнами. Днём — сигаретным дымом и духами, которые смешиваются в воздухе, как слова в песнях Эдит Пиаф. Вечером — вином и сыром, с лёгким оттенком грусти, потому что день закончился, но ведь завтра всё начнётся заново. Даже если и без нас. В этом и есть надежда.

Здесь, между прочим, пока ещё живёт французский язык. В парижском исполнении. Он произносит «Pa-i», потому что буквы «r» и «s» решили не участвовать. Носит шарфы — даже когда тепло. Курит «Gitane» без фильтра. И морщится, если кто-то говорит иначе. Как надо — не знает. Но знает: у других — неправильно. Это знание — с молоком матери, вместе с кофеином и чувством вины.

Французский язык — изысканный модник. Его одежда — это смесь классики и богемы: шёлковый шарф, светлая рубашка с отложным воротником и безупречные туфли. Его голос — как струйка вина, льющаяся в хрустальный бокал: мягко, с придыханием и лёгкой хрипотцой. А ещё он патриотично курит сигареты Gauloise или Gitanes. И любит прогуливаться по набережным Сены и рассматривать прохожих.

Вон идёт Английский язык в строгом костюме и галстуке. Его шутки обычно саркастичны. А во время просмотра спортивных состязаний он превращается в булькающий пивной бочонок.

Немецкий язык тоже любит пиво. Вот он сидит в пивнушке в баварских кожаных шортах, с бородой, в шляпе с пером и размахивает в такт музыке огромной кружкой пива. Его застольные песни через пару куплетов превращаются в бесконечные сложноподчинённые предложения.

А это — Итальянский. Разговаривает громко и темпераментно, активно жестикулируя, пахнет пармезаном и оливковым маслом. Может надеть дорогие туфли с носками в ромбик и не видеть в этом проблемы. И постоянно говорит о еде, семье и футболе.

Испанский язык — это женщина в ярком платье. Её голос звучит, как фламенко. Она обожает фиесту, сангрию и долгие беседы до утра. И всегда заканчивает предложения восклицательными знаками.

Дальше — скандинавские. Их не сразу замечаешь: молчаливые, светловолосые, смотрят в воду, будто ждут ответа. Польский, чешский, венгерский — на ступенях, в потёртых куртках, с пластиковыми стаканчиками. Они здесь, но их как будто нет.

Французский язык отводит взгляд в сторону, под мост, — и тут же отворачивается, будто обжёгся. Там толпа. Большая, плотная, текучая. Она не вписана в открытку. Арабский — гортанный, как скрежет гравия под колёсами; он не говорит, а тянет каждую гласную из самого горла, будто вытаскивает её за волосы. Тюркский — короткий, рубленый, он стучит, как костяшки домино на бетонном столе. Рядом — какие-то азиатские, с певучими восходящими интонациями, которые французский язык не может поймать; они ускользают от него, как вода сквозь пальцы. Кто-то говорит на волоф, кто-то — на хауса, и французский язык не знает этих имён, но слышит их. Он не смотрит туда. Он делает вид, что их нет. Но они есть. Их больше. Их голоса не спрашивают разрешения — они просто занимают пространство, потому что им, в отличие от него, нечего терять. И французский язык вдруг понимает, что эти языки — не гости. Они не уедут. Они уже живут здесь, в пригородах, в метро, на рынках, — и пахнут не кофе и сигаретами, а мятой, карри, жжёным сахаром и потом. Ему становится неуютно, и он поджимает губы. «Chez nous», — бормочет он про себя. — «У нас так не принято». Но голоса под мостом не стихают. Они его не замечают. Им нет до него дела.

Все они здесь. Все — в Шенгене. Все говорят, жестикулируют, пахнут, звенят. Но никто не смотрит друг на друга. Каждый занят собой — своей фразой, своим кофе, своим телефоном. Французский язык чувствует себя горошиной в банке, где каждая горошина говорит на своём языке. Ему тяжело от количества голосов. Он хочет убежать.

И тут он замечает зелёный ящик у парапета. Букинист. Седой, весь какой-то выцветший и ненужный. Но, наверное, без него Париж много потеряет. Французский язык подходит ближе, чтобы просто отвлечься, чтобы перевести дыхание.

У букиниста в ящике — «Война и мир» в кожаном переплёте, потрёпанный, с чьими-то пометками на полях карандашом. Французский язык листает. Кириллица его цепляет. Эти «ж», «ш» — как шелест газеты, которую кто-то перелистывает. Буква «ы» заставляет его улыбнуться — что-то среднее между кряхтением и тем звуком, который издаёт кот, когда ему наступают на хвост. Он гасит улыбку, потому что неловко.

— Ваше-вы-со-ко-бла-го-ро-ди-е, — произносит он по слогам, запинается на «четырёхсотпятидесятисемимиллиметровом» и машет рукой. — Не для меня.

— А русский здесь не ходит, — говорит букинист. Голос у него скрипучий, как несмазанная петля. — У него с визой нелады.

— Да, — говорит французский язык, — я слышал.

Он покупает несколько книг. «Братья Карамазовы», «Евгений Онегин», Чехова. Кладет их в холщовую сумку. Остаётся у прилавка, листает, поглядывает по сторонам. Они с букинистом стоят в стороне, как будто их нет. Французский язык закрывает книгу. Оглядывается на набережную. За спиной остаются итальянский смех, немецкая тишина, арабский скрежет. Он зажимает сумку с книгами под мышкой крепче и идёт к метро. Он не оборачивается.

Дома он садится на продавленную тахту. Она скрипит.

Он думает о Достоевском. «Братья Карамазовы» стали зеркалом, в котором он увидел бездонные глубины. «Как они умеют страдать и любить одновременно?» — восхищался он, сравнивая рациональность Вольтера с пламенными монологами Раскольникова. Чеховские рассказы, короткие, как вздох, заставили всплакнуть, а пушкинский «Евгений Онегин» стал любовным письмом к самой России.

Он внимательно прислушивался, как русские слова поют. «Тоска» — протяжно, как вой волка, у которого лапа попала в капкан. Придётся перегрызть. «Счастье» — светлое, как звон колокольчика в морозном воздухе. Даже простое «пожалуйста» звучало как объятие.

Он напевает «Очи чёрные», смешивая их с «Sous le ciel de Paris», и у него получается каша — ни французская, ни русская, просто каша.

Ложится спать. Продавленная тахта не даёт уснуть, но он всё равно проваливается.

Снится ему русский язык.

В косоворотке. Вышивка — как карта местности, по которой не проехать. На груди — узор: то ли берёза, то ли медведь. Рубаха мятая, будто он спал в ней неделю. Подпоясана верёвкой, которая всё время сползает, потому что русский язык то садится, то вскакивает — он не может долго сидеть на одном месте. Штаны — широченные, как мешки, — в них можно спрятать поэму, горсть земли, бутылку кваса. Карманов нет, всё это он носит с собой просто так, в штанинах. Лапти на ногах поскрипывают — жалуются на тяжёлую судьбу. Ушанка на голове, уши которой живут отдельно. Опущены — значит, русский язык думает о том, почему «умом Россию не понять». Если заломлены — значит, готовится к действию: спорить, пить, играть в городки или, на худой конец, настучать по репе.

— Bonjour, — говорит французский язык. — Je suis très heureux de vous voir. И чувствует себя идиотом.

— Здорово, брат, — отвечает русский язык. — А выпить у тебя есть?

— Только вино. Белое или красное?

Русский язык смотрит на него с лёгким укором, и этот взгляд говорит: «Коньяк». Французский язык идёт в магазин на первом этаже. Возвращается с «Наполеоном». Ставит на стол.

— Мы его, это, в 1812-м... — начинает русский язык, но не заканчивает. Разливает до краёв, как привыкли.

Пьют. Молчат. Потом разговор идёт рывками — то густо, то пусто. Французский язык пытается рассказать, что прочитал Платонова. Про «Котлован», про то, как слова бредут, спотыкаются.

— Фраза: «некуда жить, вот и думаешь в голову», — говорит он. — Что это значит?

Русский язык щурится, уши на ушанке начинают дёргаться.

— Читай так: думаешь — жить некуда. И — в голову.

— Самоубиться?

Русский язык молчит. Доедает сыр, который нашёл в холодильнике. Потом говорит:

— Платонов — как лесной пожар: его не остановить, но можно нести искры в ладонях. Читай его помедленнее. Это — мост, где каждый шаг есть падение и взлёт одновременно…

Французский язык слушает. Ему кажется, что он понимает. Или не кажется. Вторая бутылка возникает из ниоткуда — он не помнит, чтобы ходил за ней. Разговор переходит на смысл жизни, на то, почему французы едят улиток, а русские — квашеную капусту.

Потом — провал.

Утром — будильник. Телефонный звонок, противный, железный. Французский язык открывает глаза. Голова тяжёлая, как чугунная сковородка. На полу — пустая бутылка из-под коньяка. Откуда она? Он припоминает: вроде бы он не пил. Или пил? Рядом с бутылкой — раскрытая книга. На полях, которые он не помнит, чтобы заполнял, выведено синей шариковой ручкой: «Сейчас бы рассольчику».

Французский язык трёт висок. На подоконнике — ушанка. Одно ухо заломлено, другое опущено. Он смотрит на неё и не знает, что думать.

Он смотрит на этикетку на бутылке. Усмехается криво, как человек, который не уверен, смеяться ему или плакать.

Из открытого окна соседнего дома доносится радио. Играет что-то незнакомое. То ли «Подмосковные вечера», то ли «La Vie en Rose». Он уже не разбирает. Смотрит в окно. На набережной — снова толпа. Снова языки. Снова запахи, звон браслетов, кожаные шорты, красное платье, а под мостом — гортанный гул, который не становится тише.

Французский язык закрывает глаза. Открывает. Ничего не меняется.

Он поднимает ушанку с подоконника, вертит в руках. Потом надевает на голову — она явно ему велика.

«Вот так, — думает он, — и живём».

Снимает. Кладёт ушанку на место. Идёт на кухню — варить кофе.

За окном продолжается Шенген.

Мой телеграм-канал: https://t.me/al_shvedov