С писателями я встречаюсь редко. Так вышло. Себя мы любим больше, чем коллег. К мёртвым снисходительны. С живыми труднее. Особенно если пьют. А они пьют. Впрочем, я тоже. Но если они не пьют, а ты пьёшь — катастрофа.

В общем, пришёл я в кабак. С женщиной. А оказался с литературой.

Кабак был на Гороховой. Да что я говорю, на Лиговском. На Гороховой жила блондинка. Воздушная. Эта была брюнеткой. Фигуристая. Квартира у чёрта на рогах. Не наездишься. Зато бюст.

Я не буду вас путать. Это к делу не относится. Название ресторана не помню. Помню колбасу. Брауншвейгскую. Колбаса была дорогая, дама аппетитная, а я пока нестарый.

Та, что пришла со мной, — а звали её Тамара, — ещё не была моей. Я хотел, чтобы стала.

Заказал коньяк. Я его не очень. Лучше бы водку. Но я был с дамой. Приходилось соответствовать.

За соседним столиком сидел Соснора. Я узнал сразу. Седые волосы и эти брови. Если бы Брежнев был поэтом — не отличить. Я про брови.

Там были Топоров и ещё один. Логично. Такие встречи лучше на троих.

Пили беленькую. Закуска бедная. У меня богатая. Я чувствовал себя предателем. Не настолько, чтобы поделиться, но всё же.

Соснора говорил громко.

— Бродский — гений. Но одинокий. Мы не могли быть близки. Я преклонялся.

Про Вознесенского:

— Фейерверк без души.

Третий встрял:

— А Евтушенко как читал!

Соснора отмахнулся:

— Евтушенко не поэт. Трибун.

Я закурил. Хотя бросил.

Топоров вспомнил Хрущёва и абстракционистов. Все засмеялись. Я тоже. Начала не слышал.

Потом Соснора выдал:

— Чуковский талантище. После «Убежало одеяло, улетела простыня» он не рифмовал ни «одеяло», ни «простыня» с тем, о чём вы подумали. Это чудо.

Тамара пошла в туалет. Я остался. С коньяком, колбасой и салатом. Салат был овощной. Овощи свежие. Это помню.

Я слушал вполуха, пока Соснора не заговорил про свой род:

— Дед-поляк утонул. Отец спился. Дед-раввин запил от философии. Гены хорошие. С пяти лет просил пива. В восемь пил одеколон. Армия научила ненавидеть пьянство. Но не отказаться.

Третий съязвил:

— Может, завяжешь?

— Горбовский завязал — стал писать для властей, — отрезал Соснора. — Высоцкий и пьяный был пошляком. Я пишу только трезвый. Но лучшее после запоев.

Тамара вернулась. Я решил её добить. Прочитал ей стишок. Назывался «Брауншвейгская колбаска». Не длинный. Хотя как посмотреть. Привожу полностью, иначе непонятно:

Ждём гостей.

Я бью баклуши,

мне совсем невмоготу.

Стол накрыт.

Нельзя нарушить

растакую красоту.

Подкрадусь к еде с опаской,

там — салат и беляши,

брауншвейгская колбаска

на тарелочке лежит.

И с душой на изготовку,

чтоб взлетела стрекозой,

втихаря утешусь стопкой

и той самой колбасой…

Взял всего-то три кусочка.

Нужно дырки маскирнуть.

Ну ещё, ещё глоточек,

отбрехаюсь как-нибудь!

Рита варит борщ на кухне,

ну а мне невмоготу.

Из часов сова как ухнет —

и Орловичи придут.

За соседним столом стало тихо.

— Кто автор? — бросил Соснора.

— Я.

— Врёшь.

— Правда.

Он налил водки. Не спрашивая, зацапал мою колбасу.  Закусил. Взял ещё. Сказал:

— Всё равно врёшь. Но колбаса хорошая.

Это был лучший отзыв. Мечта моя всё равно слиняла. А этот стих я читал и другим. Пару раз сработало. Хотя, скорее всего, дело было в коньяке.

Брауншвейгскую я в тот вечер доел сам.