Видимо, настало время основательно поговорить о переводе М. Цветаевой, чье «Плаванье» по праву считается эталонным. Но это не означает, что ее текст свободен от недостатков. Версии других авторов стану приводить только в качестве иллюстраций. Буду очень рад откликам, если таковые воспоследуют.
                
        Сразу же о заглавии. Мне кажется, слово «Путешествие» (так у Бодлера) испорчено туризмом и толпами «путешествующих» по всему миру. Цветаевское «Плаванье», на мой взгляд (далее такого рода выражения буду опускать, поскольку все здесь — мое мнение, может быть, неверное), значительно у́же того, о чем говорит Бодлер, хотя у него странствие представлено именно как плавание на корабле. Но не только.

        1. Теперь перевод Цветаевой:

        1. Для отрока, в ночи глядящего эстампы,
        За каждым валом — даль, за каждой далью — вал.
        Как этот мир велик в лучах рабочей лампы!
        Ах, в памяти очах — как бесконечно мал!

        Что меня не устраивает в этой строфе?
        Во-первых, неграмотный оборот «глядящего эстампы». Надо: для отрока, в ночи рассматривающего (разглядывающего) эстампы.
        Во-вторых, рифма «эстампы-лампы», до Цветаевой использованная последовательно Львом Эллисом и Адрианом Ламбле. Вообще же эта рифма имеет место быть в 6-и переводах из известных мне 8-и. В своем «Плаванье» Цветаева повторила в той или иной степени 30 строк (из 144) своих предшественников (кроме указанных, еще у Василия Комаровского). Это не в упрек Марине Ивановне, просто так вышло. Тем более что, как сказал Пикассо, талантливый художник заимствует, гениальный — крадет.
        Для справки. Переводы Эллиса, Комаровского и Ламбле выходили соответственно в 1908, 1913 и 1928 гг. Цветаева сделал свой перевод в 1940 г., (опубликован в 1965 г.).
        В-третьих, полностью сочиненная строчка «За каждым валом — даль, за каждой далью — вал». Как известно, Цветаева переводила только «опорные» строки, то есть те, которые были опорными в ее понимании. Остальные она просто игнорировала. У меня иной подход: передать максимум того, что написал автор. Потому что у автора все (!) строки опорные. Кроме того, цветаевская строка скорее красива, нежели осмысленна. Что такое — за каждым валом даль? За каждым морским валом идет некоторая даль? Так это неверно, поскольку на море вал идет за валом. За каждой далью — вал — тоже ребус, не имеющий решения. Это строка — нечто невразумительно романтическое, чего нет у Бодлера, который здесь романтик разве что в первых строках и не такой восторженный, как лирический герой Цветаевой.
        В-четвертых, «рабочая лампа». У отрока нет рабочей лампы. Он не работает, а играет.
        А вот переводы Эллиса и Ламбле соответственно:

        1. Дитя, влюбленное и в карты и в эстампы,
        Чей взор вселенную так жадно обнимал, —
        О, как наш мир велик при скудном свете лампы,
        Как взорам прошлого он бесконечно мал!

        1. Когда дитя глядит на карты и эстампы,
        Вселенная вместить способна идеал.
        Как велика земля при ярком блеске лампы!
        При свете памяти как мир ничтожно мал!

        2. Цветаева

        2. В один ненастный день, в тоске нечеловечьей,
        Не вынеся тягот, под скрежет якорей,
        Мы всходим на корабль, и происходит встреча
        Безмерности мечты с предельностью морей.

        Здесь у МЦ еще больше фантазии, чем в первой строфе. У Бодлера нет никакой нечеловечьей тоски, а есть воспламененный мозг, сердце, исполненное злобы, и горечь желаний. Вместо ненастного дня просто «однажды утром». Вторая и третья строки полностью сочинены автором перевода. Четвертая — поистине гениальна.
        Впрочем, у Эллиса:

        2. Чуть утро — мы в пути; наш мозг сжигает пламя;
        В душе злопамятной желаний яд острей,
        Мы сочетаем ритм с широкими валами,
        Предав безбрежность душ предельности морей.

        3. Цветаева

        3. Что нас толкает в путь? Тех — ненависть к отчизне,
        Тех — скука очага, еще иных — в тени
        Цирцеиных ресниц оставивших полжизни —
        Надежда отстоять оставшиеся дни.

        Здесь МЦ «всю свою звонкую силу поэта» направляет против Цирцей, каковых ненавидела всю свою жизнь и каковой сама никогда не была. На это дело МЦ отводит 2,5 строки, которых в общем и целом в оригинале нет. И просто скрежет зубовный вызывает прилагательное «Цирцеиных», повторенное в следующей строфе. Без звездочетов, утонувших в глазах той или иной дамы, и без зловредных духов Цирцеи от бодлеровского текста остались одни руины.

        4. Цветаева

        4. В Цирцеиных садах, дабы не стать скотами,
        Плывут, плывут, плывут в оцепененье чувств,
        Пока ожоги льдов и солнц отвесных пламя
        Не вытравят следов волшебницыных уст.

        Первые две строки к оригиналу имеют только косвенное отношение. Кроме того, в них наблюдается возможность иного прочтения: плывут в Цирцеиных садах. И еще. Терпеть не могу (это личное) «нанизывания» предлогов «в»: «в Цирцеиных садах ... в оцепененье чувств». Например: в таком-то городе, в самом центре, в своей квартире, в уютном будуаре, в шелковом халате сидела Цирцея... Ну, это к слову. Вторые две строчки были бы великолепны, если бы не прилагательное «волшебницыных». Звучит еще более скверно, чем Цирцеиных.

        5. Цветаева

        5. Но истые пловцы — те, что плывут без цели:
        Плывущие, чтоб плыть! Глотатели широт,
        Что каждую зарю справляют новоселье
        И даже в смертный час еще твердят: — Вперед!

        Здесь полностью придуманы МЦ строки:

        Глотатели широт,
        Что каждую зарю справляют новоселье
        И даже в смертный час...

        Отсутствуют легкие, подобные шарам сердца (Бодлер использует этот же образ в 7-й строфе, значит, для него это важно), неизбежность судьбы и мотивация лирических героев: они стремятся вперед, «не зная почему».

        Комаровский

        5. Но истинный пловец без цели в даль стремится.
        Беспечен, как шаров воздушных перелет.
        И никогда судьбе его не измениться,
        И вечно он твердит — вперед! всегда вперед!

        6. Цветаева

        6. На облако взгляни: вот облик их желаний!
        Как отроку — любовь, как рекруту — картечь,
        Так край желанен им, которому названья
        Доселе не нашла еще людская речь.

        В целом очень даже неплохо, а последняя строчка превосходна. Все в перевод не втиснешь, но здесь хотя бы видно, что переводчик пытался это сделать. Разве что вызывает недоумение сравнение «как рекруту — картечь». Рекруту желанна картечь? Чтобы его подстрелили картечью? Думаю картечь здесь только ради рифмы с речью. Но красиво.

        7. Цветаева

        7. О ужас! Мы шарам катящимся подобны,
        Крутящимся волчкам! И в снах ночной поры
        Нас Лихорадка бьет, как тот Архангел злобный,
        Невидимым бичом стегающий миры.

        И эта строфа неплохо сделана. Вопрос только один: зачем было любопытство меня на лихорадку? Точнее два: подряд два неудобопроизносимых причастия: катящимся... крутящимся. Вспоминается «подпрыгивающее честолюбье» Радловой.

        Ламбле

        7. Волчкам мы и мячам становимся подобны
        В их беге и прыжках, и даже в нашем сне
        Нас жажда нового кружит, как Ангел злобный,
        Бичами мечущий светила в вышине.

        8. Цветаева

        8. О, странная игра с подвижною мишенью!
        Не будучи нигде, цель может быть — везде!
        Игра, где человек охотится за тенью,
        За призраком ладьи на призрачной воде...

        После двух более-менее точных строф опять «сочинение на вольную тему». По крайней мере, в двух последних строках. Налицо «маршаковский подход»: перевести более-менее сносно первую пару строк, вторую — как получится.

        9. Цветаева

        9. Душа наша — корабль, идущий в Эльдорадо.
        В блаженную страну ведет — какой пролив?
        Вдруг среди гор и бездн и гидр морского ада —
        Крик вахтенного: — Рай! Любовь! Блаженство! Риф.

        Практически полностью придуманная МЦ строфа. Чистая отсебятина:

        Эльдорадо.
        В блаженную страну ведет — какой пролив?
        Вдруг среди гор и бездн и гидр морского ада

        МЦ, ненавидевшая все коммунистическое, не могла, разумеется, оставить в тексте Икарию, воплотившую утопически-коммунистические грезы Этьена Кабе. Но из Бодлера слова не выкинешь, тем более что у него Эльдорадо имеется в следующей строфе. Не фонтан перенос ударения в местоимении «наша».
        По поводу последней — изумительной! — строки следует привести переводы соответственно Эллиса и Комаровского

        9. Мы — трехмачтовый бриг, в Икарию плывущий,
        Где «Берегись!» звучит на мачте, как призыв,
        Где голос слышится, к безумию зовущий:
        «О слава, о любовь!», и вдруг — навстречу риф!..

        9. Душа! — ты смелый бриг, в Икарию ушедший:
        На палубе стоим, в туманы взор вперив.
        Вдруг с мачты долетит нам голос сумасшедший —
        «И слава... и любовь»!.. Проклятье! — это риф.

        В 6-и из 8-и переводов «Путешествия» «риф» в 4-й строке этой строфы стоит как рифмующееся слово. Еще один «риф» находится в середине этой же строки данной строфы. Что значит — удачно найдено!

        10. Цветаева

        10. Малейший островок, завиденный дозорным,
        Нам чудится землей с плодами янтаря,
        Лазоревой водой и с изумрудным дерном. —
        Базальтовый утес являет нам заря.

        Переместив Эльдорадо из 10-й строфы в 9-ю, МЦ была вынуждена довольствоваться его фантастическим описанием во 2-й и 3-й строках данной строфы. И неважным описанием. Потому что, судя по начертанному, островок нам чудится землей (лишние слова убираю, чтобы высветлить конструкцию предложения), а также водой (чудится), а водой — к тому же — с изумрудным дерном. Надо бы: с лазоревой водой, но переводчицу, самом собой, не устроило звучание слазоровой. Да и нет у Бодлера ни земли, ни плодов, ни воды, ни дерна. Если учесть, что островок сам по себе мал, то малейший островок выглядит как масло масляное. Ну, а если уж до конца придираться, то базальтовый утес — неважная замена рифу (подводному) оригинала. И только конченый зоил заявит, что риф имеется как раз в этой строфе, а в предыдущей были подводные камни. Но мы не зоилы.

        11. Цветаева

        11. О, жалкий сумасброд, всегда кричащий: берег!
        Скормить его зыбям иль в цепи заковать, —
        Безвинного лгуна, выдумщика Америк,
        От вымысла чьего еще серее гладь.

        Америка в этой строфе торчит, как кость в горле переводчиков. В 5-и переводах из 8-и она на все лады рифмуется. А с цветаевским текстом придется разбираться основательно. Жалкий сумасброд — это все-таки не бедный поклонник стран-химер. Вторая строка вполне соответствует оригиналу, а дальше снова начинаются проблемы. Если мы собираемся скормить зыбям жалкого сумасброда, то почему же он тогда безвинный лгун? Без вины в цепи не заковывают. Выдумщик со смещенным ударением ни в какие ворота не лезет. «Еще серее гладь»... даже не знаю, что сказать. Если кому то нравится это самое «серее», пусть скормит меня зыбям или закует в цепи. Мне не нравится. Тем более что серой глади у Бодлера нет и в помине, а есть миражи, ведущие в бездну. С гладью тоже не совсем все гладко. Понятно по смыслу, что речь идет о морской глади, но стоило бы разъяснить читателям, что тут к чему. Еще один нюанс. Нехорошего человека МЦ поминает трижды: сумасброд, лгун, выдумщик. Это почти синонимы, по крайней мере, относительно лгуна и выдумщика это можно сказать наверное. Сумасброд тоже где-то рядом. Тогда как в оригинале фигурирует тип, которого называют любителем химерических стран, запойным матросом и сочинителем Америк. Разница очевидная.

        Эллис

        11. В железо заковать и высадить на берег
        Иль бросить в океан тебя, гуляка наш,
        Любителя химер, искателя Америк,
        Что горечь пропасти усилил сквозь мираж!

        Комаровский

        11. Ты грезой обольстил несбыточных Америк...
        Но надо ли тебя, пьянчуга, заковать,
        И бросить в океан за ложь твоих истерик,
        Чтоб восхищенный бред — не обманул опять?

        Ламбле

        11. Мечтатель, в сказочный вотще влюбленный берег!
        Нам бросить ли за борт, иль в цепи заковать
        Матроса пьяного, искателя Америк,
        От чьих безумных слов еще больней страдать.

        12. Цветаева

        12. Так старый пешеход, ночующий в канаве,
        Вперяется в мечту всей силою зрачка.
        Достаточно ему, чтоб Рай увидеть въяве,
        Мигающей свечи на вышке чердака.

        Вызывает недоумение первая строчка «Так старый пешеход, ночующий в канаве», поскольку пешеходы, пусть даже старые, там обычно не ночуют. Речь, конечно же, идет о старом бродяге, который может быть и даже наверняка нищий. Во второй строке говорится как раз о нищем, мечтающем о сверкающем рае и в том же время глядящем в небеса, тогда как сам он ступает по грязи. Упущение существенное. Капую Цветаева произвольно меняет на Рай и напрасно. Капуя находится в итальянской провинции Кампания, которую в свое время захватил Ганнибал и в которой его воины настолько погрязли в плотских наслаждениях и утехах, что это стало опасно для боевого духа карфагенской армии. На это и намекает Бодлер. Стало быть, его бродяга мечтает вовсе не о загробной жизни, как это можно понять из текста Цветаевой. Странным представляется выражение «вышка чердака». Брокгауз и Эфрон по этому поводу утверждают: «Вышка (чердак) — пространство между потолком и крышей дома; то же, что подволока, чердак. Название В. употребляется преимущественно в Вятской губернии». Таким образом, одно из двух: либо вышка, либо чердак. А вышка чердака — это в сущности чердак чердака или, по-вятски, вышка вышки. Что мешало переводчице написать «в окошке чердака», непонятно. Возможно, это слово показалось ей излишне сентиментальным.

        13. Цветаева

        13. Чудесные пловцы! Что за повествованья
        Встают из ваших глаз — бездоннее морей!
        Явите нам, раскрыв ларцы воспоминаний,
        Сокровища, каких не видывал Нерей.

        Очень хорошо переданная строфа. Вопрос только по второй строке: что там бездоннее морей — повествованья или глаза? И с Нереем неувязочка. Конечно, не счесть алмазов в каменных пещерах под водой, но Нерей прославился скорее полусотней своих дочерей, нежели богатствами. Ничего худого за ним не водилось, и в "Странствии" Бодлера ему совсем не место.

        14. Цветаева

        14. Умчите нас вперед — без паруса и пара!
        Явите нам (на льне натянутых холстин
        Так некогда рука очам являла чару) —
        Видения свои, обрамленные в синь.

        Вслед за хорошей строфой более чем вольная. Отсутствует скука тюрем и холст, натянутый через умы скитальцев. Именно их предлагается обрамить в горизонт. В оригинале легкая изящная строфа без каких либо скобок и переносов. Здесь иным комментаторам видится предощущение кино. У Цветаевой полет лирической фантазии. И довольно неуклюжий. Какую такую чару являла рука на льне холстин? И почему некогда являла? Если речь идет о чарующих картинах, написанных художниками, то они это делают постоянно, а не от случая к случаю.

        Эллис

        14. Лишь путешествуя без паруса и пара,
        Тюрьмы уныние нам разогнать дано;
        Пусть, горизонт обняв, видений ваших чара
        Распишет наших душ живое полотно.

        Ламбле

        14. Нам ездить хочется без паруса и пара.
        Чтоб скуку разогнать сужденной нам тюрьмы,
        Далеких стран для нас вы воскресите чары,
        Пленяя повестью покорные умы.

        15. Цветаева

        15. Что видели вы, что? «Созвездия. И зыби,
        И желтые пески, нас жгущие поднесь.
        Но, несмотря на бурь удары, рифов глыбы, —
        Ах, нечего скрывать! — скучали мы, как здесь.

        Неплохая строфа. Разве что в оригинале отсутствует разъяснение по поводу песков: нас жгущие поднесь, поставленное, подозреваю, только для того, чтобы срифмовать «поднесь» и «здесь». И немного смущает слегка сентиментальное восклицание «Ах, нечего скрывать!», которого у Бодлера нет.

        16. Цветаева

        16. Лиловые моря в венце вечерней славы,
        Морские города в тиаре из лучей
        Рождали в нас тоску, надежнее отравы,
        Как воин опочить на поле славы — сей.

        Не будем придираться к первым двум строкам: в принципе все передано с достаточной степенью точности. Но далее ни о какой точности, даже приблизительной, говорить не приходится. Ни тоски в оригинале нет, ни отравы, ни желания «как воин опочить на поле славы». А есть жаркое сердечное желание утонуть в соблазнительных отсветах неба! Весьма спорен оборот «рождали ... тоску ... опочить». 4-я строка испорчена цветаизмом, если так можно выразиться, то есть экспрессивным выражением «на поле славы — сей». Внедрять черты собственной поэтики в ткань переводимого стихотворения Цветаевой (или кому-нибудь другому) вряд ли стоило. Рубленых фраз у Бодлера нет, а тире у него в «Путешествии» предостаточно и своих. Кроме того, непонятно, о каком поле славы идет речь: то ли о морских городах, то ли о лиловых морях. Ни те, ни другие не имеют к полям славы никакого отношения.

        17. Цветаева

        17. Стройнейшие мосты, славнейшие строенья, —
        Увы! хотя бы раз сравнялись с градом — тем,
        Что из небесных туч возводит Случай — Гений... —
        И тупились глаза, узревшие Эдем.

        Попав «под собственное дурное влияние» (© «Айболит-66»), Цветаева и в этой строфу внедрила черты своего собственного поэтического существования: прерывистое дыхание, обрамленное кучей тире. При этом из строфы непостижимым образом вытекло едва ли не все содержание, имевшееся у Бодлера. У него сказано (если я правильно понимаю текст оригинала):

        Богатейшие города, внушительнейшие пейзажи
        никогда не содержали в себе столь таинственной прелести,
        нежели та, каковую случай творит с облаками.
        И всегда нас обуревало тревожное желание!

        Здесь перевод Цветаевой не связан с оригиналом практически ни единым словом (разве что небесными тучами и случаем)! Непонятно, каким образом мосты и строенья сами по себе могли бы сравниться с градом. Совершенно немыслимая форма глагола потупиться — тупились — этого четверостишия не украшает.

        18. Цветаева

        18. От сладостей земных — Мечта еще жесточе!
        Мечта, извечный дуб, питаемый землей!
        Чем выше ты растешь, тем ты страстнее хочешь
        Достигнуть до небес с их солнцем и луной.

        Чисто цветаевский подход к слову отражен (продолжен) и в первой строке 18-й строфы: От сладостей земных — Мечта еще жесточе! Dйsir (желание) оригинала можно понять и как мечту, но тогда следовало бы упомянуть о ней и в предыдущей строфе. У Бодлера dйsir повторяется в трех строках кряду: в 4-й 17-й строфы, и в первых двух — 18-й. Стало быть, поэт настаивает именно на этом слове, и, стало быть, это существенная деталь оригинала, чтобы ее игнорировать. О соответствии подлиннику можно говорить только приблизительно. Мечта не жесточе от сладостей земных, а наслаждение добавляет желанию силы (мощи); мечта, извечный дуб (пусть будет дуб, хотя в оригинале старое дерево), питаемый не землей, а удовольствиями. Вторые две строки — откровенная вольность переводчицы. В оригинале говорится о дереве, хотя и покрытом твердеющей корой, но все же тянущей свои ветви к солнцу.

        19. Цветаева

        19. Докуда дорастешь, о, древо — кипариса
        Живучее? ...Для вас мы привезли с морей
        Вот этот фас дворца, вот этот профиль мыса, —
        Всем вам, которым вещь чем дальше — тем милей!

        Во-первых, древо — кипариса живучее. Типичный цветаевский оборот, ее манера обозначать степени сравнения (см. строфы 11 и 13 соответственно: «еще серее гладь» и глаза — «бездоннее морей»). Но как произнести тире при декламации? Поневоле выйдет: древо кипариса. А это уже тавтология. Во-вторых, что значит привезли фас дворца и профиль мыса? В оригинале фигурируют эскизы или чертежи, но у Цветаевой их нет. Возможно, этот образ навеян переводчице похожим на профиль М. Волошина мысом Малчин в Коктебеле. В-третьих, вещь чем дальше — тем милей (опять ненужное тире) только приблизительно похожа на то, что в исходном тексте приходит издалека и поэтому прекрасно. К сожалению, не отражен в переводе «прожорливый альбом» любителей «прекрасного далека», куда должны быть занесены эскизы или чертежи.

        20. Цветаева

        20. Приветствовали мы кумиров с хоботами,
        С порфировых столпов взирающих на мир,
        Резьбы такой — дворцы, такого взлета — камень,
        Что от одной мечты — банкротом бы — банкир...

        Еще одно четверостишие в стиле поэта Марины Цветаевой. Говорю прежде всего о двух последних строчках. Началось вторжение ее поэтической манеры в канву бодлеровского «Странствия», как мы помним, в 15-й строфе, с восклицания «Ах, нечего скрывать!», и продолжилось в той или иной степени вплоть до 20-й. Посмотрим, что будет дальше. А пока приходится констатировать: «кумиры с хобота
́ми» (снова смещение ударения) у Бодлера имеются, но они не «взирают на мир» «с порфировых столпов». И вообще никуда ниоткуда не взирают. Зато сей казус упразднил строку оригинала, повествующую об усыпанных драгоценностями тронах. Что же касается дворцов, имеющихся в «Странствии», то их действительно украшают резьбой по камню, но ведь не только ею, иначе можно подумать, что речь идет о деревянных дворцах. А какой у камня может быть взлет, я не постигаю. Разве что полет из пращи. Конечно, Цветаева имеет в виду нечто другое, в общем-то понятное, но увы, невнятно выраженное. Здесь приходится говорить и о неточности рифмовки. Я и раньше мог указать на сей недочет, рассуждая о строфах 2, 4, 5, 6, 13, 14, 17 и 18, но не хотелось придираться по мелочам. Однако рифмоид «хоботами-камень» совершенно не вписывается в педантично выверенное рифмополе оригинала.

        21. Цветаева

        21. Надежнее вина пьянящие наряды
        Жен, выкрашенных в хну — до ноготка ноги,
        И бронзовых мужей в зеленых кольцах гада...»
        И что, и что — еще? «О, детские мозги!

        Здесь почти не к чему придраться. Разве что жены, выкрашенные в хну с головы до пят, могут вызвать некоторое недоумение: случалось ли такое на самом деле? В оригинале жены красят зубы и ногти. Честно говоря, зубов, выкрашенных краской (скорее всего, черной), жалковато. Но делать нечего. В этом переводе придется обойтись без них. Да и с бронзовыми мужами «в зеленых кольцах гада» не все ясно. Что за гад такой? Что за мужи? Оригинал разъясняет: гад — это змеи, с которыми работают на публике искусные жонглёры. Что ж, обойдемся и без них. Без жонглеров и змей.

        22. Цветаева

        22. Но чтобы не забыть итога наших странствий:
        От пальмовой лозы до ледяного мха —
        Везде — везде — везде — на всем земном пространстве
        Мы видели все ту ж комедию греха:

        И здесь цветаевское превалирует над бодлеровским: «Везде — везде — везде —». Опоясные строчки катрена неплохи, внутренние — собственное сочинение переводчицы. За скобками перевода осталось то, что мы видели, даже не стремясь к этому, сверху донизу на фатальной лестнице скучное зрелище бессмертного греха. И рифмовать однокоренные слова: «странствий-пространстве»...

        23. Цветаева

        23. Ее, рабу одра, с ребячливостью самки
        Встающую пятой на мыслящие лбы,
        Его, раба рабы: что в хижине, что в замке
        Наследственном: всегда — везде — раба рабы!

        Здесь, приходится признать, от исходного текста остались только две полустроки: «Ее, рабу одра» и «Его, раба рабы». Чем дальше, тем больше Цветаевой обнаруживается в Бодлере. Сама по себе строфа превосходна, но практически никакого отношения к оригиналу не имеет. Снова от МЦ досталось Цирцеям и тем, кто им поклоняется. Может быть, скажут иные, в переводе и не нужны подробные характеристики женщин и мужчин, предложенные автором «Странствия», — дескать, и так все передано гениально. Но такого рода переложение — это скорее пересоздание текста по мотивам оригинала, нежели собственно перевод. Об этом, кстати, в восторженных тонах пишут едва ли не все интерпретаторы цветаевского «Плаванья». Одна деталь. МЦ была вынуждена удостоить местоимение Ее курсивным начертанием, поскольку грамматически оно относится к комедии (греха) из предыдущего катрена. То же самое переводчице пришлось проделать и с местоимением Его, чтобы зафиксировать «связь между полами».

Продолжение следует.