Dolores (Notre-Dame des Sept Douleurs) - Wikisource, the free online library

Моя благодарность переводчикам

За поддержку помощь в создании

И толковании подстрочника.

     «Долорес» - одно из самых сложных, многослойных и загадочных произведений Альджернона Чарлза Суинберна, как по форме, так и по содержанию. Если форма не столько загадочна, сколько сложна в исполнении, то содержательная сторона требует глубоких знаний в областях истории религии, античной мифологии, теологии и философии, а также жизни и быта викторианской Англии.

     Текст исполнен любимым автором метром - трехсложным анапестом, восьмистрочными катренами с укороченной последней строкой. Причём на каждую вторую из укороченных строк выпадает одна и та же рифма. Уложить в такой метр всю поэму, да еще по-русски – задача невероятно сложная, для этого нужно быть, как минимум, самим Суинберном! Поэтому я использовал для перевода пушкинский четырёхстопный ямб. Он показался мне более «вместительным».

     Смысл и содержание поэмы даже современниками поэта были оценены диаметрально противоположно.

     Поэма демонстрирует большинство спорных тем, которые печально прославили Суинберна. Он сравнивает жестокую и похотливую языческую богиню Долорес, «Госпожу Страданий», с Марией, Матерью Иисуса, и ассоциирует саму поэму через заглавный текст в скобках (Notre-Dame des Sept Douleurs, то есть «Богоматерь Семи Скорбей») с Семью Скорбями Святой Девы. Он сожалеет об отказе от поклонения языческим божествам в пользу христианской морали (тема более полно раскрытая им в «Гимне Прозерпине»). Наконец, садомазохистские темы и характеристики приписываются «Госпоже Страданий» на протяжении всего произведения.

     Редактор «Saturday Review» Джон Морли, рецензируя «Стихи и баллады» (4 августа 1866): обличает «Долорес» как «безымянные, бесстыдные уродства», «плотские вещи» и «невыразимые мерзости». Анонимный обзор в «London Review» (4 августа 1866), описывает «Долорес», как «простое обожествление недержания .... развращённое и мрачное в крайней степени».  

     В то же время, Ги де Мопассан, который был лично знаком с Суинберном, отмечая, что он «является одним из первых поэтов своего времени по оригинальности вымысла и изумительной изощрённости формы», писал про него в статье «Англичанин из Этрета»: «Это восторженно-вдохновенный, неистовый лирик, совсем не заботящийся о той скромной и честной истине, которую так упорно и терпеливо ищут ныне французские художники; он стремится запечатлеть грёзы, еле уловимые мысли, то вдохновенно грандиозные, то просто напыщенные, то величественно-прекрасные».    

     Сам же Суинберн отвечая своим критикам писал:

     «Суть и содержание поэмы я считал достаточно очевидными, если рассмотреть в свете других, которые предшествуют и следуют за ней. Я стремился выразить то прозрачное состояние духа, через которое, как предполагается, проходит человек, потерянный в любви, уставший от любви, но ещё не обретший покоя. Пытаясь отыскать убежище в тех «насильственных наслаждениях», которые «имеют насильственные цели», в яростной и откровенной чувственности, которая, по крайней мере, претендует на то, что она существует на самом деле. Эта поэма настолько ярка, символична и фантастична, что её нельзя рассматривать, как исследование в школе реализма. Дух, преклонённый и обесцвеченный страданиями и страстью (которые действительно есть одно и то же), какое-то время играет со своими удовольствиями и болью, смешивает и искажает их. Он играет с печалью и шутит над собой, кричит о свободе и признаётся в зависимости, украшает имя богини, заново венчается, как мистическая Котитто, женщина настоящая или идеальная, в которой воплощается гордость жизни с сопутствующими ей похотями. В полузакрытых глазах её - яркая, нецеломудренная красота, её жестокие чувственные глаза имеют смысл и послание. В её губах есть воспоминания и тайны. Она — тёмная Венера, питаемая всесожжением и кровавыми жертвами, завуалированный образ того удовольствия, которое люди, побуждаемые насыщением и развращённые властью, искали такими же странными путями, как Нерон. Она - дочь Страсти и Смерти, обладающая обоими родителями, Богоматерь Боли: нет Девы и неблагословенна она среди людей, нет Матери Богов, нет Бога, нет Кибелы, которой служат бесполые священники или монахи, нет её подобия ни в Диндимусе (центром поклонения фригийской богине Кибеле в очень древние времена был город Пессин в галатской Фригии, у подножия горы Диндим –Т.И.), ни в Лорето.(город и коммуна в итальянской провинции Анкона. В коммуне особо почитается Рождество Девы Марии. – Т.И.)

     Следующий акт этой лирической мелодрамы страсти представляет собой новую сцену. Поклонение желанию прекратилось. Безумная суета разума вырвалась наружу. Дух, избавленный от старого сожаления, которое заставляло его идти по таким жестоким путям ради передышки, исцелился от лихорадки, которая тратила её в поисках облегчения среди яростных фантазий и бурных удовольствий, мечтая об истине. Не страсть мученика к бескорыстной любви, бесполезное пламя, сгорающее и не приносящее никакой пользы, не стремительный всплеск удовольствия, который на некоторое время делал плоть божественной, облачал голые чувства в огненную одежду веры, но нежгучая любовь, безобидное желание. «Гесперия», самый нежный тип женщины или мечты, рождённый на западных «островах благословенных», где тени всех счастливых и святых существ живут за закатом, на их глазах появляется западный рассвет, поднимающийся когда угасает огненный день страсти, и восходящий там, где затонул. Здесь, между восходом луны и закатом, живёт любовь, которая нежна и верна, не дающая слишком многого, но и не просящая — невеста, а не любовница, сестра, а не невеста. Но не сразу, и не навсегда, прошлое нельзя убить и похоронить.

     Qui a bu boira (кто пил, тот будет пить – лат. Т.И.) - ноги возвращаются к древним обычаям. Только пожизненным бегством, бок о бок с богиней, искупившей, её старая рабыня сможет спастись от богини, поглощающей.

     Это миф или либретто моей поэмы, и не случайно я представил между первой и второй частями стихи под названием «Сад Прозерпины», выразительные, как я и имел в виду, ту короткую паузу, полную страсти и мыслей, когда дух, не боясь и не надеясь на добро или зло, голодает и жаждет только после совершенного сна....»

     Альджернон Чарлз Суинберн оставил в своих текстах множество загадок, разгадать которые можно, видимо, только приведя собственные дух и плоть в изменённое состояние, как это делал по свидетельству современников сам автор. Но тем интереснее для пытливого ума станет последняя фраза его ответа своим критикам:

       «Я доказал, что «Долорес» — это не менее, чем вторая нагорная проповедь».

1.

Под стужей век алмазы тлеют,

Смягчая взгляда стылый лёд,

И ядовито-жадно рдеет

На пышно белом - алый рот.

Оставь хоть жест, хоть взгляд, хоть голос,

Когда тебя, увы, не станет…

Хозяйка мрачных тайн - Долорес,

Владычица Страданий.

2.

Все Скорби Девственницы канут,

В блудливых в водах Грех-реки,              

Семьдесят раз по семь достанут

Тебя несметные грехи; [1]

И постным днём и лютой ночью,

Немилосердно плоть терзая,

В крови твоей Эрот клокочет          

И душу изнуряет.

 

3.

Забав мужских роскошней сада

Не создала ещё пока

На Небеса из чрева ада

Тебя вознёсшая рука;              

О, башня не слоновой кости, [2]

Вертеп, не золотой – сусальный,

Очаг неутолённой злости -

Владычица Страданий.

4.

О, губы похотливой жажды,              

Вы - змеи, на груди моей,

Кусайте больно, страстно, жадно,

Чтоб от укусов этих змей

Глаза горели вожделеньем,

И сердце полыхало вволю,

Переполняясь наслажденьем,

Предтечей сладкой боли.

5.

Христовы страсти – плена пуще, [3]

Подспудно чутко дремлют в нас,

Их гнёт, былых, и впредь грядущих,          

Не жжёт и не разит, сейчас.

Но смертный грех тобой завещан,

Он нас и мучает, и ранит,

О, ты - мудрейшая из женщин,

Владычица Страданий.

[3] – Прижизненные мучения и страдания Сына Человеческого, описанные евангелистами.            

6.

Где мудрости твоей истоки?

Кто похоть пробудил и страсть?

Кто растерзал в плену порока

Твою невинность? Кто украсть

Посмел бутон Святой Девицы?

Чья грудь тебя грехом вскормила?

И кто нарёк Греховной Жрицей,

Даруя власть и силу?

7.

Явилась нам нага́ и дивна,

Я твой вассал, слуга и раб.

Твоя праматерь – Либитина, [4]

Твой прародитель – грек-Приап. [5]

Игра с Эротом скоротечна

В дороге встреч и расставаний

Любовь умрёт. Долорес – вечна,

 Владычица Страданий.

8.

Любви опадыш, втуне сгинет,

Но время – бесконечный круг,

Твоё либидо не остынет,

И ты, пройдя сквозь сотни рук,

Восстанешь из лобзаний смерти,

Свежа, но мертвенно-бесплодна,

Сильнее адской круговерти,

По-царски благородна.

9.

Испей из вечного истока

Всю сладость горечи обид -

Пей с розой блуда и порока

Измену лилиям любви.

Во лжи твой путь. Ты пролагаешь,

Тропу страстей в поло́н желаний,              

И ласку в цепи облачаешь,

Владычица Страданий.

10.

Ты без конца изобретаешь

Для игрищ новые грехи,

Что ты рабу пообещаешь,

Чьи дни, как мёртвый лист сухи́?

Чем удивишь, обескуражишь?

Чем околдуешь – словом? действом?

Какими пытками накажешь

В огне прелюбодейства?

11.

Как полыхает страстью тело,

В котором сердце не болит!

Кровь поцелуев ошалелых

В устах ужаленных горит -

Они, исполненные боли,

Дрожат от сдержанных рыданий,

Ты сердца раны лечишь солью,

 Владычица Страданий.

12.

Лобзанья, множась, расслабляют,

Но не родится новый грех,

Скорлупка сладкая растает,

Но горек изнутри орех…

И не насытиться, как прежде,

Безумным лакомством греховным,

А раб в душе таит надежду,

Безумств желая новых.

13.

Торопится раскрыть все тайны,

Когда и с кем? – Да, всё равно!

И в скорлупе, что сладко тает,

Он вскроет сладкое ядро!

И обезумевший, стремится,

Ведо́м иску́сом ожиданий,

К тебе, в ногах твоих стели́ться,

Владычица Страданий.

14.

О, голод похоти всевластный!

О, жажда гибельных услад!      

Коварство – детище соблазна,

И брат-близнец его – разврат!

Восторг, пожравший вожделенье,

Опередившее восторги,

В слепых объятьях нетерпенья,

В горниле жарких оргий!

15.

Терзай же хищными зубами

Едва налившийся бутон,

Распухшими, в крови, устами

Рождая сладострастный стон.

Простёртые бессильно руки

Несут тебе мольбы литаний -

Ответь же, обреки на муки,

Владычица Страданий.

16.

Не насмеёшься ли с сарказмом

Над пламенем в крови юнца,

Подобно деве, кто отказом

Его отвергла? Нет конца  

Его горячности и гневу,

Кляня несовершенство мира,

Он мнит у ложа королевы

Себя седым Сатиром! [6]

17.

Я в дверцу потайного входа,

Как вор, в алтарь греха проник

За лакомым, запретным плодом.

О! Леди Пытки, я приник

К потиру Прошлого. Былого

Вина испитых упований,

И мучаюсь сей жаждой снова,

Владычица Страданий.

18.

Твоё же зелье - молодое,

Лобзаний страстных лютый дар,

Любовных игрищ жало злое -

Уста, раздувшие пожар,

Безумством похоти исходят,

Что горше, чем морская пена;

Оно в крови кипит и бродит,

И раскаляет вены.

19.

Ах, твой народ – отцы и дети,

На всех от блуда крест лежит,

Они за ложь богов в ответе,

И всяк проклятью подлежит.

И я к сему причастен кругу,

Отдай мне долю их терзаний,

О, мать моя, сестра, супруга,

Владычица Страданий.

20.

Венец всей жизни - тлен. Однажды

Дается жизнь, и краток свет,

Любовь – коварнее, чем жажда,

Шипов, страшнее розы – нет!

Над Прошлым насмеётся Время,

Над пиром свадебным и тризной,

Жена и Смерть - ярмо и бремя,

Задушат наши жизни.

21.

И мы былое отвергаем,

Все наши помыслы – с тобой,

С одной тобою пожинаем

Бутоны страсти молодой.

И страсть-убийца возвращает

Восторги мук и мёд лобзаний,

Что на губах у нас пылают,

Владычица Страданий.

22.

Веленье похоти и страсти

Сильней резонов и угроз,

Хотя в соцветьях - кровь ненастья,

Хотя в листве – росинки слёз;

Хранители дверей, разверстых [7]

Для всех кто жив - даруют свыше

И кипарис - предвестник смерти,

И мирт, что жизнью дышит. [8]

[8] – Кипарис - символ смерти и скорби. Вечнозеленый мирт – символ вечной любви.

23.

Смеясь, они перебирают

В руках две ветви, строя мир.

И скорби в радость обращают,

Дав Смерти - Жизни эликсир.

Танцуют, томно извиваясь,

Впотьмах обители свиданий,

Даруя Жизнь, совокупляясь,

Владычица Страданий.

24.

Невинностью, наскво́зь порочной

Твоих часовен полон мрак,

И музыка соблазна прочно

Двоих в одно сплела. Итак,

Едва Господь творить решился

Счастливый мир один для всех

Твой фимиам уже курился,

Подслащивая грех.

25.

Эрот осы́пал темя пеплом

И уронил с кудре́й венец,

Но губы правят жадным телом -

Он улыбается, шельмец!

Утешь его лукавой лаской,

И засти взгляд движеньем длани,

Ложь оберни в стихи и краски,

Владычица Страданий.

26.

Ты ослепишь его обманом,

И цепью похоти скуёшь;

В устах - змеёй, в руках - тираном

Своё обличье обретёшь;

Твой лик пред ним взойдёт воочью,

И с болью внемля колдовству,

Пылать ему и днём, и ночью,

Во сне и наяву.

27.

Раскрасит ли нектар растений

Лицо его багрянцем вновь?

Ума и духа единенье

Кипящую разгонит кровь!

Твоё благословляя имя,

Он жаждет новых подаяний,

Неумолимая богиня,

Владычица Страданий.

28.

Спала ли ты во дни заката,

Во дни без дат и без числа,

Что промелькнули без возврата?

Но ты боролась. Ты была!

Разя царей, кутивших в Риме,

Детей позора и измены,

Себе вернула власть над ними,

Восставшая из пены!

29.

Их лесть лилась, не зная срама,

Но хлыст был пламенный готов

Испепелить дворцы и храмы

Предателей и их богов.

Кровавым оросил узором

Песчаный брег, под вой стенаний,

Их бог, он - твой слуга, без спору,

Владычица Страданий.

30.

Песок, не ведавший прибоя,

Не знал ни гибельных штормо́в,

Ни ураганов злого роя,

Ни гро́мов на вихрах ветров;

Но слышал стоп твоих кровавых

Неслышный миру мерный шаг,

И видел отблески пожаров

На лицах и мечах.

31.

Тогда могла ты для забавы

Кровь гладиатора пролить,

Божественным владея правом

И Жизнь, и Смерть остановить;

Твой сад, пылал и разгорался,

Мир содрогался от рыданий,

И на дыбы́ конём вздымался,

Владычица Страданий.

32.

Когда, взметнув огня фонтаны,

Рим рухнул, обращаясь в прах,    

И корчился в ногах тирана,

Смерть приютившего в руках,

Звон лиры, словно гром небесный,

Слетал со струн, узлом сплетая,

Арфиста Гений и Злодейство,

Ликуя и рыдая. [9]

33.

Оставь тоску свою о прошлом,

О древних царствах и царях,

Мир обновлен, былая ноша

Гнетёт и мучает зазря;

Уста твои стенаньем вдовьим

Не свяжет сонм воспоминаний,

И не насытит свежей кровью,  

Владычица Страданий.

34.

Пусть сердце мира огрубело,

Но сквозь виссон одежд твоих

Исходит благодатью тело

В рубцах, подтёках кровяных;

Плоть, заклеймённая лобзаньем,

На дыбе страсти. И – беда,

Коль это благо, в наказанье,

Исчезнет без следа?

35.

Ах, как бесстрашно-старомодна,

Как гармонична плоть твоя,

Она – напев любви свободной

К музы́ке страсти. Где края

Забвенья Истины и Веры

В угоду лживым заклинаньям?

Избавь нас от такой химеры

Владычица Страданий.

36.

Поникло пламя в храмах Весты, [10]

Но твой объят пожаром храм,

Наш бог безлик, и неуместны

Лобзания его перстам!

А кузня страсти закаляет

Любовных стрел стальные жала,

И жажда оргий осушает

До дна бокалы.

37.

Не суть меняя - только кожу,

Извивы тела, блеск и цвет,

Ты ледяным нутром похожа

На хладную змею. А свет

Холодных звезд пятном позора

Упал с небес в час возлияний

И похоти тупого жора,  

Владычица Страданий.

38.

Лобзаньем груди растерзали -

Арисба? или Алкифрон? [11]

Кого уста твои ласкали?

Самцы и самки - легион

Любовников - детей Эллады,

Господь, в саду своём цветущем

Приметил их, и зорким взглядом,

Следил из Райских кущей.

39.

Единому, чужому Богу

С тех пор курили фимиам,

Жемчужно-чистой недотрогой

Любовь себя являла нам.

Мы предали стихи забвенью,

Забыли мифы и преданья,

О, вымоли для нас прощенье,

Владычица Страданий?

40.

Венком цветочным коронован

Эрот художницей-весной,  

Ржаным – он летом окольцован,

И Вакхом давленной лозой,

Венеры мирт вечнозелёный

В бутонах снежных в ноги лёг,

И ты сказала изумлённо:

«Нас видит Зримый Бог!» [12]

41.

Кто оборвал твои гирлянды?

Кто дух от плоти отделил?

Кто и грехи, и добродетель

Твои в одно соединил?

Что твой любовник, Ипситилла,

Ужель иссяк в дневных стараньях?

Верни ему мужскую силу, [13]

Владычица Страданий.

42.

Скорби́! Твой мир лежит в руинах,

Фригиец нынче жрец жрецов,

Дарами жертвенными ныне

Не удостоили отцов.

И принеся из сердца Иды, [14]

Зефиров утренних юдоли,

Новорождённую киприду [15]

Крестили против воли.

43.

А мы несём венок пожухший,

В былом все перлы растеряв,

Катулл закрыл глаза и уши -  

Язык наш беден и коряв.

В пенатах сладкого Эрота

Нам не даруют мёд лобзаний,

Мы внемлем лишь твоим заботам,

Владычица Страданий.

 

44.

С высот Диндима в маске гнева, [16]

Упряжка из голодных львов  

Стремглав несёт Святую Деву,

Царицу Смерти, вечных снов. [17]

Её холодный храм – могила,

Холодный норов - лёд веков,

Она - и кладезь женской силы,

И Матерь всех богов.

45.

Она, предав огню святыни,

Поправ Любовь и осквернив

Святой Олимп, разит твердыни,

Багрянцем рук не окропив,

Вся в лунно-призрачном покрове,

Добра и зла стирает грани;

А твой хитон заляпан кровью,

Владычица Страданий.

46.

Уйдут, уступят место новым,

Былые боги и жрецы,

Пророки обретя оковы,

Падут, а выстоишь ли ты?

Ты чуешь Смерти дуновенье?

И на лице, и на губах

Приятно тает вожделенья

Смертельно сладкий прах.

47.

Но червь, молясь и вожделея,

В тебе богиню возродил,

Как посох, обращенный в змея, [18]

Обратно в посох превратил.

Жизнь не прервав, ты станешь вечна,

Да сгинет зло! Любовь - да станет!

Но рёк пророк твой: «Всё конечно!»,

Владычица Страданий.

          священников и магов.

48.

Твой плут, поэт и проповедник,

Он лгал..? шутил..? он точно знал?

Он свято верил в эти бредни?

Из Смерти и Греха восстал

И разглядел свою ничтожность

Во тьме проколотых глазниц.

Сломил его былую твёрдость

Свод пытошных темниц.

49.

Кто дьявола познал в деталях,

И деспотизм седых веков?

А нам от пращура достались

И грех, и песня, и любовь;

Язычник в нас – живой свидетель

Сомнений наших и метаний,

Прости нам нашу добродетель,

Владычица Страданий.

50.

Ты в сердце нашем сокровенна,

Хранима в мифах и стихах,

И в час Эрота, несомненно,

Святое имя на устах

«Долорес» - станет нам наградой…

Но нынче выше всех наград    

Ты ценишь блуд и ласки ада,

Их дарит адов гад.

51.

Кто ублажит тебя, как прежде?

Но связь времен оборвалась,

Руины храма - крах надежды,

Чья кровь в Афа́ке пролилась? [19]

Кто в Ла́мпсаке был рад стараться, [20]

Пьян от вина и ликований,

В твоих объятьях оказаться,

Владычица Страданий.

[19]  -Афака - Согласно «Церковной истории» Саламиния Гермия Соземена (род. ок. 400 г.),

52.

Котитто и Венера, где вы? [21]

Астарта где? Где Астарот? [22]

Не их ли пламенным напевом

Нас обжигает жаркий рот?

Не их ли губы пожирают

Лобзанья наши на устах,

Не их ли кровь нас оживляет,

Кипящая в телах?

53.

А где твои апологеты

В пурпурных мантиях своих?

Пьяны тобой, тобой пригреты,

Их нет уже среди живых!

Почили в схиме без возврата,

Храня твои секреты в тайне,

Дочь Либитины и Приапа,

Владычица Страданий.

54.

К чему страшиться откровений?

Тебе желаем гимны петь,

Хозяйка горьких наслаждений,

Естественных, как Жизнь и Смерть.

Наш век, как всё земное, краток -

Нас Время смоет на бегу,

Как пену моря - час заката,

В песке на берегу.

55.

Но мы поймём какую силу

Глубины тьмы в себе таят,

И глубока ли та могила,

Откуда виден Рай и Ад;

Мы твёрдое зерно избавим

От плевел, и с высот познаний          

Семьдесят раз по семь восславим

Владычицу Страданий.