У.Х.Оден Вольтер в Ферне

Вольтер всё более был горд усадьбою в Ферне.
Вот благодарный часовщик изволил поклониться.
вот шли работы: быстро строилась больница.
Столяр - снять кепку не забыл, садовник в свой черёд
почтительно сказал, что сад во всю цветёт...
Он в Мире был Велик. Здесь счастлив стал вполне.

В Париже разный сброд да злобные фигуры,
возненавидевши Его всемирную известность,
в готовности расправиться жестокою рукою,
сочли Вольтера жалким старикашкой на покое,
а он, презревши их фальшивость и нечестность,
предпочитал Прогресс, да Садоводство, да Культуру.

Крича, ругаясь, самый умный без сомненья,
Он вёл священную войну с толпой полулюдей.
Он бодро наступал с задумкой и потешкой.
Он всюду побеждал - ведь действовал хитрей.
Он низвергал врагов с расчётом и с нассмешкой.
Был терпелив, как хлебороб. Ждал их паденья.

Он ждал успеха вкупе с Д'Аламбером.
Паскаль был всех достойней из врагов,
но были и враги с крысиной злобой -
те требовали выдержки особой.
Дидро был скучен, но помочь всегда готов.
Руссо мог возразить, но не был маловером.

Ночами часто вспоминал былых подруг.
Немало значили все эти приключенья.
Пимпетту представлял как дивный давний сон
С Эмилией вдвоём был в Ньютона влюблён.
Страстям он придавал безмерное значенье.
Но как всё портила орда врагов вокруг !

И, будто часовому, не спалось. Покоя нет !
Вокруг по всей Земле трагедии и казни.
Во всей Европе много ведьм полны затей
в желании скорей сварить своих детей !
И страшно умирать в трагической боязни.
Но вслед - подобно песне Звёзд - бодрее стал их свет.


W.H.Auden Voltaire At Ferney

Perfectly happy now, he looked at his estate.
An exile making watches glanced up as he passed
And went on working; where a hospital was rising fast,
A joiner touched his cap; an agent came to tell
Some of the trees he’d planted were progressing well.
The white alps glittered. It was summer. He was very great.

Far off in Paris where his enemies
Whsipered that he was wicked, in an upright chair
A blind old woman longed for death and letters. He would write,
“Nothing is better than life.” But was it? Yes, the fight
Against the false and the unfair
Was always worth it. So was gardening. Civilize.
 
Cajoling, scolding, screaming, cleverest of them all,
He’d had the other children in a holy war
Against the infamous grown—ups; and, like a child, been sly
And humble, when there was occassion for
The two—faced answer or the plain protective lie,
But, patient like a peasant, waited for their fall.
 
And never doubted, like D’Alembert, he would win:
Only Pascal was a great enemy, the rest
Were rats already poisoned; there was much, though, to be done,
And only himself to count upon.
Dear Diderot was dull but did his best;
Rousseau, he’d always known, would blubber and give in.
 
Night fell and made him think of women: Lust
Was one of the great teachers; Pascal was a fool.
How Emilie had loved astronomy and bed;
Pimpette had loved him too, like scandal; he was glad.
He’d done his share of weeping for Jerusalem: As a rule,
It was the pleasure—haters who became unjust.
 
Yet, like a sentinel, he could not sleep. The night was full of wrong,
Earthquakes and executions: soon he would be dead,
And still all over Europe stood the horrible nurses
Itching to boil their children. Only his verses
Perhaps could stop them: He must go on working: Overhead
The uncomplaining stars composed their lucid song.