И вот тебе шестьдесят пять. Все вокруг почему-то умиляются. Поздравляют. Успокаивают — дескать, всего лишь зрелость, обрамлённая мудростью. Оставьте, пожалуйста. Всё это напоминает мне некролог, написанный заранее. Текст благостный, а в душе — паника.

В шестьдесят пять ты, наконец, начинаешь подозревать, что вся наша возня со «зрелостью» — просто способ убить время, пока оно не убило тебя. Ведь впереди тебя ожидает лишь стадия дряхления. Нет, не хочу!

Хотя, справедливости ради, есть и кое-что позитивное. На пенсии возникает глупая иллюзия, что теперь, наконец-то, можно делать всё, что заблагорассудится. При условии, конечно, что вспомнишь, чего же ты, собственно, хотел. Будущее же съёживается до размеров районной поликлиники. Но какая удача — она, представьте, в соседнем доме! Удобство, равное по своей значимости полной предсказуемости.

И уже не то чтобы не стыдно — а как-то даже законно — тащить за собой клетчатую тележку — этот походный инвентарь пенсионера, а в продмаге доставать очки, чтобы прочитать каракули жены на клочке: «свёкла, морковь, не забудь». И понимаешь, что эта записка — теперь главный документ твоего бытия.

Шестьдесят пять? Но внутри-то — тридцать. Да что там — шестнадцать! Когда сердце бешено колотится, а ты впервые идёшь на фильм «для взрослых», чувствуя себя контрабандистом, перевозящим запрещённый груз по имени «жизнь».

Тело, конечно, не обманешь: поясничный отдел строчит жалобы, суставы скрипят старыми паркетными половицами. В зеркале же — льстивое отражение — сбривает годы безмятежным лезвием самообмана, подмигивает молодящейся улыбкой.

Бассейн. Полтора километра ежедневно — гипнотический ритуал, заговор против гравитации времени.

Молодые девчонки. Вот где диагноз: взгляд-то цепляется, жадный и мгновенный, как вспышка «полароида», но совесть с лицом классной руководительницы стучит указкой: «Внучки!» Табу вырезано ножницами хронологии.

И глаза прилипают к тем, аппетитным, — кому 35 плюс — этакая территория перемирия. Вот они, идеальные его обитательницы — сорокалетние... Ах, эти сорокалетние! В их глазах — библиотеки непрочитанных романов, а в разговорах — шелест страниц, где ещё можно вписать примечания на полях.

А может, тебе больше теперь подходят пятидесятилетние? Из тех, кто когда-то успел поносить пионерский галстук, трепетавший на груди, смущённой первым томлением. Младшие коллеги по эпохе, в общем.

Но честно — а ты-то им нужен? Не как экспонат «сделано в СССР», а всерьёз? Или взгляд-то пора уже сместить на категорию «старше, чем сама вечность» — там хоть претензий не предъявят. Выпей лучше.

Эх, всё же решиться на романтическое свидание? А стоит ли? Может, я просто стал ценить антракт... этот сладкий промежуток между актами, когда уже не ждёшь начала пьесы, но ещё не обязан аплодировать её неизбежному финалу?

Шестьдесят пять — тридцать — шестнадцать. Возраст — это караван каких-то случайных цифр, бредущий через бескрайнюю пустыню самоощущения. И где здесь мираж, а где оазис — уже и не разобрать. Остаётся лишь отмерять условные километры в бассейне, пока тело не решит окончательно превратиться в хвост кометы — светящийся, но уже совершенно бесполезный след, улетающий в темноту за пределы отрывного календаря.