Мой телеграм-канал https://t.me/al_shvedov

Комнату заполнял запах сухих трав. Везде — маленькие шёлковые мешочки: хризантемы, полынь. От злых духов. От насекомых. Матушка сидела на корточках, поправляла подол. Сказала: «Ты теперь взрослая, драгоценная моя». И отвела глаза в угол, где на оконной решётке лежала пыль, смешанная с засохшей древесной смолой.

Жилань смотрела на мать. Ей было пять. Вчера она ползала по тростниковой циновке и ловила солнечных зайчиков — они скользили по деревянным прутьям с узором из ветвей. А сегодня. Ну, сегодня.

Она опустила ступни Жилань в чёрный лакированный тазик. Вода тёплая, почти горячая. Травы на дне — мята, что ли, — пахли душно и сладко. Мать задержала ладони на щиколотках дочери — на мгновение дольше, чем нужно. Потом сказала: «Не двигайся». И она не двигалась.

Потом ножницы. С тупыми концами. Матушка обрезала ногти — коротко, к самому краю. «Чтобы не врастали», — сказала она, и голос её не имел интонации. На мизинце левой выступила красная точка.

Потом взяла правую стопу. Большой палец зажала между указательным и средним — удерживая прямо. Четыре остальных согнула вниз, к подошве. Нажала. Хрящи хрустнули — тихо, влажно, как если бы в сырой глине лопнул пузырёк воздуха. Жилань не закричала. Она хотела, но крик не прошёл — застрял где-то в груди, превратившись в выдох, похожий на шипение мокрых дров. Мать сжала подъём. Согнула её пополам, прижимая пальцы к пятке. Раздался щелчок. Глухой. Изнутри. Жилань показалось, что лопнул не сустав, а что-то в ухе — или в голове. Она перестала различать, где кончается нога и начинается пол.

Левая повторилась точь-в-точь. Она делала всё быстро — без лишних жестов. Руки двигались как у той служанки, которая мнёт тесто. Только сегодня служанку не позвали. Мать делала сама. Жилань вдруг поняла: она ни разу не видела ног матери. Никогда. Теперь она знала, почему.

Женщина вытерла пальцы о ветошь. Достала из шкатулки тёмную баночку — мазь с толчёными благовониями и каким-то горьким маслом. Обмазала стопы. Потом шёлковые ленты — длинные, узкие, уже нарезанные. Начала бинтовать. Первый виток — под пальцами. Второй — по подъёму. Третий — вокруг пятки. С каждым оборотом Жилань чувствовала, как её ноги перестают быть её частями. Они становились вещами. Свёртками, которые можно спрятать в вышитую туфельку, и никто не увидит, что внутри — не ноги.

Мать говорила. Негромко. Будто повторяла выученное: «Жених придёт. Посмотрит на ноги. Три цуня — Золотой. Пять — Серебряный. А больше пяти — Железный. Уродка. Никто не возьмёт».

И в глазах у неё мелькнуло что-то — не жалость, не страх, скорее горькая усталость. Она вспомнила свою маму. Ту, которая пожалела. Оттягивала. Бинтовала через день, а не каждый час. Разматывала на ночь, давала размять. И когда пришёл свататься чиновник, ноги оказались на полцунь длиннее серебряного лотоса. Чиновник ушёл. Через месяц взял купец. Хороший, но не из самых богатых. Бабушка Жилань сидела тогда в своей комнате и плакала, потому что знала: виновата не дочь. Виновата она сама. И теперь мать Жилань не хотела повторять этой слабости. Она затянула последний узел и сказала уже почти шёпотом: «Я тебя не пожалею. Потому что люблю».

Девочка смотрела в потолок. Там расходились трещины — веером от лампы: одна толстая, от неё тонкие. Как пальцы. Как те пальцы, которые она больше никогда не разогнёт. Слёзы текли по вискам в уши. Она не вытирала их.

Мать ушла. Задвинула шторы. Жилань лежала одна. Долго смотрела на этот веер. Потом закрыла глаза.

Сон пришёл не сразу. Сначала темнота. Потом — вода. Бесконечная, до самого неба. Рисовые стебли торчали из неё, зелёные, прямые. Жилань бежала по воде босиком — не проваливалась, не тонула, просто бежала, потому что так было нужно. Рядом — котёнок. Полосатый, с янтарными глазами. Перебирал лапками, отставал. Девочка оглянулась. Котёнок смотрел на неё, и она вдруг поняла: это не котёнок. Это она сама. Маленькая, прежняя. А та, что бежит впереди, — уже не она.

Она хотела остановиться. Не могла. Хотела вернуться. Не было сил. Котёнок мяукнул — тонко, жалобно. И Жилань проснулась.

За окном падали лепестки сливы. Белые, сморщенные. Ветер сбивал их в кучки у порога, как ненужные бумажки.