А. Теннисон. Замок Локсли (в сокращении)

Дата: 29-11-2023 | 18:12:31

%d0%a7 %d0%b1 %d0%b8%d0%bb%d0%bb 319 %d0%ba %d0%97%d0%b0%d0%bc%d0%ba%d1%83 %d0%9b%d0%be%d0%ba%d1%81%d0%bb%d0%b8   %d0%bc%d1%83%d0%b6%d1%87%d0%b8%d0%bd%d0%b0 %d0%b8 %d0%b6%d0%b5%d0%bd%d1%89%d0%b8%d0%bd%d0%b0 %d0%9c%d0%b8%d0%bb%d0%bb%d0%b5%d1%81%d0%b0

Здесь, друзья, меня оставьте вплоть до наступленья дня;
Здесь оставьте; в рог трубите, чтоб увидеть вновь меня.

Всё вокруг – как было прежде: слышится бекасов крик,
Марь над вереском дарует замку Локсли грустный блик.

Замок Локсли – он выходит на песчаную гряду
И на водную шальную и гремучую среду.

Столько раз из башни ночью до того, как будет сон,
Я следил за Орионом: как скользит на запад он.

Столько раз взирал я ночью на созвездие Плеяд:
Словно в серебристой сетке мушки-звёзды там горят.

Здесь по берегу бродил я, юный ум свой вдохновлял
Сказками науки или ход Времён всё представлял.

Прошлые века лежали тучной нивою за мной,
Настоящее пленяло знаниями, новизной.

В дали будущего зорко устремлялся взглядом я:
Открывалось мне Виденье колдовского бытия.

Вёснами у алых грудок корольков сильнее тон,
А у чибиса шального хохолок весь обновлён;

Вёснами оттенок сизый голубиный всё живей
И любовные мечтанья манят молодых людей.

Кожа щёк её бескровных истончённою была,
Эми горестно глядела, изъясняться не могла.

«Будь правдивою со мною, говори, – промолвил я, –
Верь: с тобой, моя кузина, существо, душа моя».

Лоб у Эми засветился, щёки начали гореть:
Словно я холодной ночью алый свет сумел узреть.

Тут она поворотилась – вздохами вздымалась грудь, –
В тёмно-карий взор сумела чувства тайные вдохнуть,

Молвила: «Таила чувства: суеверный страх томил.
Вправду любишь ли, кузен мой? – плача, – Ты давно мне мил».

А Любовь, взяв Время в руки, опрокинула потом;
Каждый миг существованья стал стекать златым песком.

А Любовь, взяв арфу Жизни, с силою играла впредь:
Растворялся я в мотиве, и никто не мог узреть.

Столько раз с утра лесок нам песни звонко распевал,
А влюблённый шёпот Эми чувства в вёсны одевал.

Столько раз порой вечерней мы взирали на суда
И сливались в поцелуе с нею душами тогда.

О моя кузина Эми, нынче больше не моя!
О безрадостная пустошь! О бесплодные края!

Лживей всех пустых фантазий, спетых песен ты была:
Кукла у отца, который вхож во все твои дела!

Пожелать тебе удачи? Обманув моё чутьё,
Предпочла ты чувства, ниже, сердце, меньше, чем моё!

Что ж, потом к себе привяжет этот грубый человек,
Опускайся до мужлана: ты – жена его навек.

Жёны все мужьям покорны: с хамом днесь обручена,
Им униженною будешь, мужняя теперь жена.

В скором времени мужлан твой будет содержать тебя
Чуть получше, чем собаку, лошадь, больше не любя.

Что это? Осоловелым сделало его питьё;
Подойди и приласкайся: это бытие твоё.

Может, устаёт хозяин, тяжелеет голова?
Утешай его скорее, молви нежные слова.

На старание ответит мужний примитивный пыл…
Лучше бы ты стала мёртвой, лучше б я тебя убил!

Лучше б нам лежать во склепе в стороне от бранных фраз,
Сжав в объятиях друг друга молча и в последний раз.

Проклинаю нормы жизни, силе чуждые младой,
Уводящую от правды фальшь, грозящую бедой!

Проклинаю предрассудки, что мертвят природный зов,
Злато, что порабощает, украшает лоб глупцов!

Негодую: твой поступок причиняет даже боль!
Никого из жён на свете не любили сильно столь!

Этот горький плод лелея, разве я не жертва грёз?
Вырву плод из сердца, даже если корнем он пророс!

Никогда*– хоть многим летам впредь составить возраст мой;
Буду словно старый ворон*, что своих ведёт домой.

Где найти мне утешенье? Как плохое позабыть,
Вспоминая о неверной, и за кроткий нрав любить?

Вспоминаю все движенья, чудный голос: нет нежней,

Облик Эми совершенный; вся моя любовь – лишь ей.

Думать будто об умершей, за былое страсть тая?
Нет, любим я не был вовсе: вечна страсти колея.

Утешение – насмешка! Истинно поёт поэт:
«Высшую кручину дарит в скорби память добрых лет»**.

Отметай воспоминанья и себя не изводи
В ночь, когда промозгло, тихо, и уныло льют дожди.

 
Будто гончая собака муж охотится во сне;
Ты взираешь на мерцанье лампы, тени на стене.

Некая рука укажет на супруга сонный хмель,
На твою в слезах подушку и печальную постель.

«Никогда»* – услышишь ночью шёпот мнимых лет пустых,
Песнь далёкая благая зазвучит в ушах твоих.

Некий глаз с добром посмотрит, чтоб покой преподнести;
Так расслабься на подушке и покой вновь обрети.

И Природа утешает: зазвучит потом не вдруг
Нежный голосок ребёнка и излечит твой недуг.

Отвлечёт и позабавит детским лепетаньем он:
Детских пальчиков касанья превратят былое в сон.

Даже нежной станешь к мужу, все обиды прочь уйдут:

Ваше с ним дитя невольно в душу привнесёт уют.

А на пожилой тебе я вижу ханжества печать;
Сводом тривиальных "истин" будешь дочери пенять:

«Чувства – ложная опора: там одних страданий – тьма;
Это знаю по себе я…Иль вини себя сама!

Или одолеешь страсти, или подчинишься им –
Всё равно мне; чтоб не чахнуть, возвращусь к делам простым».
 
Ну а мне куда деваться в эти сумрачные дни?
В злате двери: отворятся золотым ключом они.

Переполнены все рынки, давка у любых ворот;
Бурное воображенье – с ним мне двигаться вперёд?

Сгинуть на полях сражений, смертью храбрых пасть бы рад
В час, когда ветра затихли, и в тумане весь отряд.

Но гинеи звон способен Честь людскую омрачать,
А народы, огрызаясь друг друга, – лишь ворчать.

Утонуть в тоске? Страницу лучше ту переверну;
Мать-Эпоха колдовская, мне ослабь тоски волну,

Чтобы словно перед битвой застучала кровь в висках,
Как в былые дни, когда я жил в клокочущих страстях,

Жаждал новых впечатлений и надеждой был ведом
Будто мальчик, что впервые покидает отчий дом,

Видит в отдаленье ночью, нетерпением горя,
Лондонских огней сиянье словно грустная заря

И вперёд идёт, взбодрённый дерзновенною душой,
К городу, где слышно крики из людской толпы большой.

Люди, братья трудовые, новое несёт ваш труд;
В будущем ещё важнее действия, свершенья ждут.

В дали будущего зорко устремлялся взглядом я,
Открывалось мне Виденье колдовского бытия:

Видел небо, где торговый корабельный арсенал –
Лоцман сумерек багровых ценным грузом упадал, –

Слышал гул ужасный в небе, росы кровью где идут
С парусных судов воздушных, чьё занятье – ратный труд,

Слышал дальний шёпот ветра, к нам идущего с теплом,
Видел стяги от народов, в шторм идущих напролом

До тех пор, пока не смолкнет грозный барабанный бой,
А знамёна не свернутся в Федерации земной.

Здравый смысл распространится на воинственный народ,
Праведный Закон всеобщий Землю миром обовьёт.

Так триумфом наслаждался я, пока мечтанье вдруг
Душу мне не иссушило, и остались желчь, испуг.

Желчным глазом наблюдаю, что распалась связь времён***,
Всё прогнило, а наука днесь – отнюдь не гегемон.

Алчные крадутся к слабым: медленно, подобно львам,
Подступающим неслышно к догорающим кострам.

Цель единая, уверен, пробегает сквозь века,
А с процессами на Солнце мысль крепка и широка.

Что с того? Неискушённым в юности я пребывал,
И ещё хранится в сердце юных чувств девятый вал.

Знание приходит – медлит мудрость, с нею – жизнь моя;
Всё слабее мы, но шире мироздания края.

Знание приходит – медлит мудрость; каждый отягчён
Личным опытом печальным: с ним сойдёт в могилу он.

Чу! Друзья мои лихие в рог трубят, зовут меня
(За любовный пыл нелепый ранее меня дразня).

Не зазорно ли – играть мне на заигранной струне?
Признаваться стыдно в страсти к недостойной, в слабине (…).


...Мать-Эпоха, помоги мне с неприкаянным житьём:
Расколи гору, вспень воды, молнии обдай огнём!

О, я вижу: может дух мой оставлять лучистый свет;
Сквозь моё воображенье – вдохновенье прошлых лет.

Замок Локсли, до свиданья, путь какой бы ни возник!
Пусть леса вокруг засохнут, упадут стропила вмиг!

Над оврагом, рощей с моря тёмный водный пар скользит,
Сильной бурею и громом ужасающим грозит.

Всё равно: гроза иль буря замок Локсли проберёт, –

К морю дует сильный ветер: мне идти пришёл черёд.


                        LOCKSLEY HALL

 

Comrades, leave me here a little, while as yet 't is early morn:
Leave me here, and when you want me, sound upon the bugle-horn.

 

'Tis the place, and all around it, as of old, the curlews call,
Dreary gleams about the moorland flying over Locksley Hall;

 

Locksley Hall, that in the distance overlooks the sandy tracts,
And the hollow ocean-ridges roaring into cataracts.

 

Many a night from yonder ivied casement, ere I went to rest,
Did I look on great Orion sloping slowly to the West.

 

Many a night I saw the Pleiades, rising thro' the mellow shade,
Glitter like a swarm of fire-flies tangled in a silver braid.

 

Here about the beach I wander'd, nourishing a youth sublime
With the fairy tales of science, and the long result of Time;

 

When the centuries behind me like a fruitful land reposed;
When I clung to all the present for the promise that it closed:

 

When I dipt into the future far as human eye could see;
Saw the Vision of the world and all the wonder that would be.

 

In the Spring a fuller crimson comes upon the robin's breast;
In the Spring the wanton lapwing gets himself another crest;

 

In the Spring a livelier iris changes on the burnish'd dove;
In the Spring a young man's fancy lightly turns to thoughts of love.

 

Then her cheek was pale and thinner than should be for one so young,
And her eyes on all my motions with a mute observance hung.

 

And I said, "My cousin Amy, speak, and speak the truth to me,
Trust me, cousin, all the current of my being sets to thee."

 

On her pallid cheek and forehead came a colour and a light,
As I have seen the rosy red flushing in the northern night.

 

And she turn'd—her bosom shaken with a sudden storm of sighs—
All the spirit deeply dawning in the dark of hazel eyes—

 

Saying, "I have hid my feelings, fearing they should do me wrong";
Saying, "Dost thou love me, cousin?" weeping, "I have loved thee long."

 

Love took up the glass of Time, and turn'd it in his glowing hands;
Every moment, lightly shaken, ran itself in golden sands.

 

Love took up the harp of Life, and smote on all the chords with might;
Smote the chord of Self, that, trembling, pass'd in music out of sight.

 

Many a morning on the moorland did we hear the copses ring,
And her whisper throng'd my pulses with the fulness of the Spring.

 

Many an evening by the waters did we watch the stately ships,
And our spirits rush'd together at the touching of the lips.

 

O my cousin, shallow-hearted! O my Amy, mine no more!
O the dreary, dreary moorland! O the barren, barren shore!

 

Falser than all fancy fathoms, falser than all songs have sung,
Puppet to a father's threat, and servile to a shrewish tongue!

 

Is it well to wish thee happy?—having known me—to decline
On a range of lower feelings and a narrower heart than mine!

 

Yet it shall be; thou shalt lower to his level day by day,
What is fine within thee growing coarse to sympathize with clay.

 

As the husband is, the wife is: thou art mated with a clown,
And the grossness of his nature will have weight to drag thee down.

 

He will hold thee, when his passion shall have spent its novel force,
Something better than his dog, a little dearer than his horse.

 

What is this? his eyes are heavy; think not they are glazed with wine.
Go to him, it is thy duty, kiss him, take his hand in thine.

 

It may be my lord is weary, that his brain is overwrought:
Soothe him with thy finer fancies, touch him with thy lighter thought.

 

He will answer to the purpose, easy things to understand—
Better thou wert dead before me, tho' I slew thee with my hand!

 

Better thou and I were lying, hidden from the heart's disgrace,
Roll'd in one another's arms, and silent in a last embrace.

 

Cursed be the social wants that sin against the strength of youth!
Cursed be the social lies that warp us from the living truth!

 

Cursed be the sickly forms that err from honest Nature's rule!
Cursed be the gold that gilds the straiten'd forehead of the fool!

 

Well—'t is well that I should bluster!—Hadst thou less unworthy proved—
Would to God—for I had loved thee more than ever wife was loved.

 

Am I mad, that I should cherish that which bears but bitter fruit?
I will pluck it from my bosom, tho' my heart be at the root.

 

Never, tho' my mortal summers to such length of years should come
As the many-winter'd crow that leads the clanging rookery home.

 

Where is comfort? in division of the records of the mind?
Can I part her from herself, and love her, as I knew her, kind?

 

I remember one that perish'd; sweetly did she speak and move;
Such a one do I remember, whom to look at was to love.

 

Can I think of her as dead, and love her for the love she bore?
No—she never loved me truly; love is love for evermore.

 

Comfort? comfort scorn'd of devils! this is truth the poet sings,
That a sorrow's crown of sorrow is remembering happier things.

 

Drug thy memories, lest thou learn it, lest thy heart be put to proof,
In the dead unhappy night, and when the rain is on the roof.

 

Like a dog, he hunts in dreams, and thou art staring at the wall,
Where the dying night-lamp flickers, and the shadows rise and fall.

 

Then a hand shall pass before thee, pointing to his drunken sleep,
To thy widow'd marriage-pillows, to the tears that thou wilt weep.

 

Thou shalt hear the "Never, never," whisper'd by the phantom years,
And a song from out the distance in the ringing of thine ears;

 

And an eye shall vex thee, looking ancient kindness on thy pain.
Turn thee, turn thee on thy pillow; get thee to thy rest again.

 

Nay, but Nature brings thee solace; for a tender voice will cry.
'Tis a purer life than thine, a lip to drain thy trouble dry.

 

Baby lips will laugh me down; my latest rival brings thee rest.
Baby fingers, waxen touches, press me from the mother's breast.

 

O, the child too clothes the father with a dearness not his due.
Half is thine and half is his: it will be worthy of the two.

 

O, I see thee old and formal, fitted to thy petty part,
With a little hoard of maxims preaching down a daughter's heart.

 

"They were dangerous guides the feelings—she herself was not exempt—
Truly, she herself had suffer'd"—Perish in thy self-contempt!

 

Overlive it—lower yet—be happy! wherefore should I care?
I myself must mix with action, lest I wither by despair.

 

What is that which I should turn to, lighting upon days like these?
Every door is barr'd with gold, and opens but to golden keys.

 

Every gate is throng'd with suitors, all the markets overflow.
I have but an angry fancy; what is that which I should do?

 

I had been content to perish, falling on the foeman's ground,
When the ranks are roll'd in vapour, and the winds are laid with sound.

 

But the jingling of the guinea helps the hurt that Honour feels,
And the nations do but murmur, snarling at each other's heels.

 

Can I but relive in sadness? I will turn that earlier page.
Hide me from my deep emotion, O thou wondrous Mother-Age!

 

Make me feel the wild pulsation that I felt before the strife,
When I heard my days before me, and the tumult of my life;

 

Yearning for the large excitement that the coming years would yield,
Eager-hearted as a boy when first he leaves his father's field,

 

And at night along the dusky highway near and nearer drawn,
Sees in heaven the light of London flaring like a dreary dawn;

 

And his spirit leaps within him to be gone before him then,
Underneath the light he looks at, in among the throngs of men:

 

Men, my brothers, men the workers, ever reaping something new:
That which they have done but earnest of the things that they shall do:

 

For I dipt into the future, far as human eye could see,
Saw the Vision of the world, and all the wonder that would be;

 

Saw the heavens fill with commerce, argosies of magic sails,
Pilots of the purple twilight dropping down with costly bales;

 

Heard the heavens fill with shouting, and there rain'd a ghastly dew
From the nations' airy navies grappling in the central blue;

 

Far along the world-wide whisper of the south-wind rushing warm,
With the standards of the peoples plunging thro' the thunder-storm;

 

Till the war-drum throbb'd no longer, and the battle-flags were furl'd
In the Parliament of man, the Federation of the world.

 

There the common sense of most shall hold a fretful realm in awe,
And the kindly earth shall slumber, lapt in universal law.

 

So I triumph'd ere my passion sweeping thro' me left me dry,
Left me with the palsied heart, and left me with the jaundiced eye;

 

Eye, to which all order festers, all things here are out of joint:
Science moves, but slowly, slowly, creeping on from point to point:

 

Slowly comes a hungry people, as a lion, creeping nigher,
Glares at one that nods and winks behind a slowly-dying fire.

 

Yet I doubt not thro' the ages one increasing purpose runs,
And the thoughts of men are widen'd with the process of the suns.

 

What is that to him that reaps not harvest of his youthful joys,
Tho' the deep heart of existence beat for ever like a boy's?

 

Knowledge comes, but wisdom lingers, and I linger on the shore,
And the individual withers, and the world is more and more.

 

Knowledge comes, but wisdom lingers, and he bears a laden breast,
Full of sad experience, moving toward the stillness of his rest.

 

Hark, my merry comrades call me, sounding on the bugle-horn,
They to whom my foolish passion were a target for their scorn:

 

Shall it not be scorn to me to harp on such a moulder'd string?
I am shamed thro' all my nature to have loved so slight a thing (…).

 

 

…Mother-Age (for mine I knew not) help me as when life begun:
Rift the hills, and roll the waters, flash the lightnings, weigh the Sun.

 

O, I see the crescent promise of my spirit hath not set.
Ancient founts of inspiration well thro' all my fancy yet.

 

Howsoever these things be, a long farewell to Locksley Hall!
Now for me the woods may wither, now for me the roof-tree fall.

 

Comes a vapour from the margin, blackening over heath and holt,
Cramming all the blast before it, in its breast a thunderbolt.

 

Let it fall on Locksley Hall, with rain or hail, or fire or snow;
For the mighty wind arises, roaring seaward, and I go.

 

       1838

 ----------------------------------------------------------------------

                                         
          Локсли-холл – воображаемое место. По мнению биографов Теннисона, поэт воспроизвёл здесь историю своей несчастной любви к красавице Розе Бэринг – дочери богатого землевладельца, пренебрегшей чувствами бедного тогда поэта (она здесь выведена под именем Эми (кузины)).
   
      
*«Никогда», «ворон» – курсив мой.

       **«Истинно поёт поэт: | «Высшую кручину дарит в скорби память добрых лет» – отсылка к строкам из «Божественной комедии» Данте: «Тот страждет высшей мукой, | Кто радостные помнит времена | В несчастии…» (Ад. V.121–123. Перевод М. Лозинского).
         ***«Распалась связь времён» – цитата из «Гамлета» Шекспира: The time is out of joint (акт I, сцена 5). Этот перевод, который на слуху, ошибочно приписывают А.Кронебергу, но у него «Пала связь времён». В данном случае имя переводчика не установлено.

        В вышедшей в 2018 году книге «АЛЬФРЕД ТЕННИСОН IN MEMORIAM А.-Г.X.» (
М., «ЛАДОМИР», «Наука» серия «ЛП») есть перевод произведения Locksley Hall , но, как я поняла, он здесь ошибочно приписан С.Лихачёвой: в действительности это перевод Д.Катара (в 2007 году в московском издательстве «Текст» вышел сборник «Альфред Теннисон. «Волшебница Шалотт» и другие стихотворения», где этот же перевод приведён под именем Д.Катара).




Эмма Соловкова, поэтический перевод, 2023

Сертификат Поэзия.ру: серия 1356 № 178705 от 29.11.2023

2 | 4 | 207 | 27.02.2024. 09:41:33

Произведение оценили (+): ["Ольга Нуар", "Владимир Корман"]

Произведение оценили (-): []


Эмме Соловковой
Переведённое Вами стихотворение велико по объёму, 
сложно по содержанию и требует очень тонкого обращения к стилю.  Несколько озадачивает факт
благожелательного отношения автора к родственным 
бракам. (Либо Теннисон этим хочет показать, что его
 герой прав не во всём ?).  Вы проделали большую интересную  и нелёгкую работу, но в таких случаях никогда не лишне потом снова критически пересмотреть
свой текст.  Некоторые строфы всё-таки нуждаются в пересмотре или поправках.  С уважением.  ВК





          Спасибо за комментарий и оценку, Владимир Михайлович. Дело в том, что в XIX веке романы (и даже браки) между двоюродными братьями и сёстрами не были очень большой редкостью не только в России, но и, видимо, в Англии (как говорится, любовью оскорбить нельзя). А что касается самого Теннисона, это вряд ли к нему относится: факт его несчастной любви к прекрасной девушке из богатой семьи был, но родственниками они не были. Думаю, что в этом произведении поднимается другая проблема: главная героиня отказала главному герою по причине его бедности, и в связи с этим он выступает против общественных устоев.

           Я ещё буду пересматривать этот свой перевод. Потом собираюсь редактировать свой перевод продолжения: "Замок Локсли шестьдесят лет спустя", где тоже что-то вымышлено автором, а что-то - нет.

Эмме Соловковой
Спасибо Вам за ответ по существу.  Приведённые Вами факты верны.  Более полны перевод обязательно нужен.
Но перед тем, как  я отозвался на эту Вашу работу, я ещё не был знаком с Вашим первым переводом и переводом Чуминой.  Должен сказать, что перевод, сделанный  Чуминой в конце девятнадцатого века, показался мне более чем достойым всякого внимания, и  по полноте, и по верности, и по стилю.  Так что Вы идёте по правильному пути. ВК





        Да, Владимир Михайлович, перевод О.Чюминой достаточно хороший. Однако он неполный (часть текста пропущена). Я перевела и отредактировала "Замок Локсли" полностью, а здесь привела в сокращении (как, например, и "Хор" из "Поедателей лотоса", "Дворец искусств", "Тимбукту"), чтобы не перегружать ленту переводов. "Замок Локсли" (или "Локсли-холл") также переводили Д.Катар и М.Шелгунов. 

         А этот текст своего перевода я ещё подправила.