Роберт Лоуэлл Проснувшись в скверном настроении

Дата: 13-12-2018 | 04:50:57

Роберт Лоуэлл Проснувшись в скверном настроении

(С английского).

Ночной дежурный, студент второго курса
из Бостонского Университета,
поднялся из кошмара снов в его туманной голове,
подпёртой смыслом смыслов.
Вот он, как кот крадётся в коридоре...
Лазурный день,
а синее моё окно становится мрачнее.
Воронье бормотанье на застынувшей дорожке.
Чего-то не хватает, а сердце напряглось.
Мне будто угрожает убийственный гарпун.
(Здесь клиника для тех, чьи души не здоровы).

Как мне использовать свою юмористическую жилку ?
Я улыбаюсь Стэнли. Ему уже за шестьдесят.
Был в Гарварде когда-то защитником в бейсболе,
известным всей Америке (насколько то возможно !).
Старается казаться до сих пор двадцатилетним парнем.
Прям, будто проглотил аршин,
а мускулы его - как у тюленя
в большой лохани.
Всё брызгается из викторианской ванны.
Но у него гранитный царский профиль
под красной шапочкой для гольфа, что носит днём и ночью.
Все мысли в нём лишь о своей фигуре,
поддержанной шербетом да имбирным элем.
Но это он так только говорит.

День завершается в больничном холле
под колпаком ночного света...
Фарфоровые лампы.
Бюст короля Луи, -
шестнадцатого по порядку, -
без парика.
Малыш надушен спермацетом.
Он - в блеске пряжек на кафтане в день рожденья.
На креслах там бегут лошадки.
Такие бравые победные фигуры
обычно костенеют с юных лет.

В пределах дня в больнице
на стрижку пациентов идут часы.
От римско-католической прислуги
учёный звон совсем не громыхал.
(Там не было баптистов и "Майского Цветка" -
одни упёртые адепты Римской Церкви).

Здесь, в Новой Англии, от плотных завтраков,
я вешу двести фунтов.
Сегодня утром гуляю Петухом.
Надел французский моряцкий свитер.
В нём шея - как у черепахи.
Я бреюсь возле металлических зеркал.
В них, ознакомился,что будущее ненадёжно.
Я здесь среди замученных соседей,
умалишённых от рожденья.
Они меня и вдвое старше, и вдвое легче.
Но я - такой же старожил.
Мы прячем друг от друга наши бритвы.


Robert Lowell Waking In The Blue

The night attendant, a B.U. sophomore,
rouses from the mare's-nest of his drowsy head
propped on The Meaning of Meaning.
He catwalks down our corridor.
Azure day
makes my agonized blue window bleaker.
Сrows maunder on the petrified fairway.
Absence! My heart grows tense
as though a harpoon were sparring for the kill.
(This is the house for the "mentally ill.")

What use is my sense of humor?
I grin at Stanley, now sunk in his sixties,
once a Harvard all-American fullback,
(if such were possible!)
still hoarding the build of a boy in his twenties,
as he soaks, a ramrod
with the muscle of a seal
in his long tub,
vaguely urinous from the Victorian plumbing.
A kingly granite profile in a crimson gold-cap,
worn all day, all night,
he thinks only of his figure
of slimming on sherbet and ginger ale -
more cut off from words than a seal.

This is the way day breaks in Bowditch Hall at McLean's;
the hooded night lights bring out "Bobbie,"
Porcelian '29,
a replica of Louis XVI
without the wig -
redolent and roly-poly as a sperm whale,
as he swashbuckles about in his birthday suit
and horses at chairs.
These victorious figures of bravado ossified young.

In between the limits of day,
hours and hours go by under the crew haircuts
and slightly too little nonsensical bachelor twinkle
of the Roman Catholic attendants.
(There are no Mayflower
screwballs in the Catholic Church.)

After a hearty New England breakfast,
I weigh two hundred pounds
this morning. Cock of the walk,
I strut in my turtle-necked French sailor's jersey
before the metal shaving mirrors,
and see the shaky future grow familiar
in the pinched, indigenous faces
of these thoroughbred mental cases,
twice my age and half my weight.
We are all old-timers,
each of us holds a locked razor.

Примечание.
В этом стихотворении речь идёт о клинике в окрестностях Бостона, которая
специализируется на психо-неврологических болезнях. Это учреждение оставило важный
след в истории американской поэзии. В ней по нескольку раз и в течение длительных
сроков лечились, кроме Роберта Лоуэлла, поэтессы Сильвия Плат и Анна Секстон.
Встречались и дружили между собой. Устраивали собеседования и семинары, приглашали на них своих студентов и другую публику.


Роберт Лоуэлл Марк Катон (Цензор) 234-149 д.н.э.
(С английского).

Любовный разговор, а в трубке колебанья.
Отодвигаю на два фута телефон.
Досадно. Силюсь сохранить своё дыханье.
Но не любил болтать с женой Катон,
а как Юпитер нападал всегда в молчанье.
Был сдержан, не болтлив и мудро властен он
и лаконично добивался пониманья.
Он знал имперский стратегический закон,
что невозможно победить при промедленье.
В глухом Сенате был не нужен Демосфен.
Он кратко настоял в суровом заявленье
что должен быть разрушен Карфаген !
Он знал, что вражеское золото в боях
берётся с пылью, когда сотрёшь всё царство в прах.

Robert Lowell Marcus Cato 234-149 B.C.

My live telephone swings crippled to solitude
two feet from my ear; as so often and so often,
I hold your dialogue away to breathe -
still this is love, Old Cato forgoing his wife,
then jumping her in thunderstorms like Juppiter Tonans;
his forthrightness gave him long days of solitude,
then deafness changed his gifts for rule to genius.
Cato knew from the Greeks that empire is hurry,
and dominion never goes to the phlegmatic -
it was hardtop be Demosthenes in his stone-deaf Senate:
"Carthage must die", he roared...and Carthage died.
He knew a blindman looking for gold
in a heap of dust must take the dust with the gold,
Rome, if built at all, must be built in a day.


Марк Катон (Утический) 95-46 д.н.э.

Катон, ещё юнец, диктатору был мил.
Но Сулла всех людей считал лишь жалким прахом,
пытал и головы рубил единым махом.
Загадка, что никто злодея не убил.
Учитель Сарпедон подростку объяснил,
что ненависть пасует перед страхом,
и юношу повёл другим достойным шляхом.
Тот стал философом-платоником да пил.
Как яростный трибун, защитник государства,
камнями даже был на форуме побит.
Когда постиг, что поражение грозит.
он сам своим мечом, предотвратил мытарства.
Не дал себя спасти сподвижникам своим:
как римлянин погиб за свой любимый Рим.

Marcus Cato 95-46 B.C.

As a boy he was brought to Sulla's villa, The Tombs,
saw people come in as men, a leave as heads.
"Why hasn't someone killed him?" he asked. They answered,
"Men fear Sulla even more than they hate him".
He asked for a sword, and wasn't invited back....
He drowned Plato in wine all night with his friends,
gambled his life in the forum, was stoned like Paul,
and went on talking till soldiers saved State,
saved Caesar....At the last cast of his lost Republic,
he bloodied his hand on the slave who hid his sword;
he fell in a small sleep, heard the dawn birds chirping,
but couldn't use his hand well...when they tried to put
his bowels back, he tore them....He's where he would be:
one Roman who died, perhaps, for Rome.

Роберт Лоуэлл Республика
(С английского).

Творец Утопии Платон как будто
задумывал из общества изгнать
всех несгибаемых республиканцев,
философов, поэтов и артистов,
кумиров несмышлёной молодёжи.
Возможно, эти планы зарождались
от испарений конского навоза
в античных государствах-городах.
Американец Герман Мелвилл, ночью,
ведя корабль, глядел на жар углей.
Огонь слепил сильней, чем снег и ветер.
Он понял, что смотреть в огонь опасно,
что лишний свет порой ведёт к несчастью,
как лишняя премудрость к одуренью.

Robert Lowell The Republic

Didn't Plato ban philosopher-professors,
the idols of the young, from the Republic ?
And diehard republicans ? It wasn't just
the artist. The Republic ! But it never was,
except in sky-ether of Plato's thought,
steam from the horsedung of his city-state -
Utopia dimmed before the blueprint dried...
America planned one...Herman Melville
fixed at that helm, facing a pot of coals,
the sleet and wind spinning him ninety degrees:
"I must not give me up then to the fire,
lest it invert my fire; it blinded me,
so did it me". There's a madness that is woe,
and there is a wisdom that is madness.

Роберт Лоуэлл Гораций: Прощение друга
(С английского).
"Когда республиканцы, чьим вождём был Брут,
побиты были при Филиппах, будто бабы.
Я даже потерял тогда свой малый щит.
Нас чуть не смяло беспорядочное бегство.
Меня прикрыл Меркурий и помог мне скрыться.
Тебя, Помпей, волна той битвы понесла,
ты кровью истекал в неистовом отливе.
Был изгнан...но прощён. Чем Рим тебя завлёк ?
Суровостью богов ? Нещадным жаром с неба ?
Устроим пир. Вздымай к устам кувшин с вином.
Да славятся в веках Юпитер и Венера.
Пусть розы нам вплетут в зелёные венки.
Как сладко мне пьянеть, раз друг вернулся целым.
Взметнём же горсть костей и снова их взметнём.

Robert Lowell  Horace: Pardon for a Friend

"Under the consulship of Marcus Brutus,
Citizen ! We lived out Philippi, the stampede
when two Republican legions broke like women,
and I threw away my little shield.
Minerva must have helped me to escape;
Pompey, the wave of battle sucked you under,
carried you bleeding in the frantic ebb -
to exile...and pardon. What brings you back to Roma,
our glum gods, our hot African sky ?
Let us give this banquet to the gods -
do not spare the winejar at your feet.
We'll twist red roses in our myrtle garlands,
it's sweet to drink to fury when my friend is safe -
throw down the dice, and then throw down the dice".

Ода Горация, использованная Робертом Лоуэллом как основа для его сонета:
Гораций Ода II, 7 [К ПОМПЕЮ ВАРУ*]
(Перевод с латыни А.С.Пушкина)
 
      Кто из богов мне возвратил
      Того, с кем первые походы
      И браней ужас я делил,
      Когда за призраком свободы
      Нас Брут отчаянный водил?
      С кем я тревоги боевые
      В шатре за чашей забывал
      И кудри, плющем увитые,
      Сирийским мирром умащал?
      Ты помнишь час ужасной битвы,
      Когда я, трепетный квирит,
      Бежал, нечестно брося щит**,
      Творя обеты и молитвы?
      Как я боялся! как бежал!
      Но Эрмий*** сам внезапной тучей
      Меня покрыл и вдаль умчал,
      И спас от смерти неминучей.
      А ты, любимец первый мой,
      Ты снова в битвах очутился...
      И ныне в Рим ты возвратился,
      В мой домик темный и простой.
      Садись под сень моих пенатов,
      Давайте чаши. Не жалей
      Ни вин моих, ни ароматов!
      Венки готовы. Мальчик! Лей!
      Теперь некстати воздержанье:
      Как дикий скиф, хочу я пить.
      Я с другом праздную свиданье,
      Я рад рассудок утопить***.
      Примечания:
      * Товарищ Горация по военной службе, Помпей Вар, не ограничился участием в битве при Филиппах, а вместе с остатками армии республиканца Брута участвовал в новой войне Секста Помпея против Октавиана, тоже окончившейся поражением республиканцев. В этой оде Гораций поздравляет своего друга с благополучным возвращением после войны и приглашает его на радостный пир. Ода Горация приводится в великолепном переводе А. С. Пушкина, хотя и не передающем размер подлинника.
      ** Вероятно, правильно понял это признание Горация А.С. Пушкин, который "не верит трусости Горация". "Хитрый стихотворец, Гораций хотел рассмешить Августа и Мецената своею мнимой трусостью, чтобы не напомнить им о сподвижнике Кассия и Брута". Гораций, бывший в битве при Филиппах в должности военного трибуна, не носил щита.
      *** Бог Гермес.
      **** В своем переводе А.С. Пушкин: 1) заменяет размер подлинника ("алкеева строфа") ямбами; 2) старается избегать римских черт для облегчения понимания русским читателем.
      Перевод Пушкина вызвал восторг Белинского: "Можно ли не слышать в них (т е. в стихах) живого Горация!" - восклицает Белинский.
Латинский подлинник Горация. Ода II.7
Quintus Horatius Flaccus II.7
O saepe mecum tempus in ultimum
 deducte Bruto militiae duce,
      quis te redonavit Quiritem
      dis patriis Italoque caelo,
Pompei, meorum prime sodalium,              
 cum quo morantem saepe diem mero
      fregi, coronatus nitentis
      malobathro Syrio capillos?
Tecum Philippos et celerem fugam
 sensi relicta non bene parmula,              
      cum fracta virtus et minaces
      turpe solum tetigere mento;
sed me per hostis Mercurius celer
 denso paventem sustulit aere,
      te rursus in bellum resorbens              
      unda fretis tulit aestuosis.
Ergo obligatam redde Iovi dapem
 longaque fessum militia latus
      depone sub lauru mea, nec
      parce cadis tibi destinatis.              
Oblivioso levia Massico
 ciboria exple, funde capacibus
      unguenta de conchis. Quis udo
      deproperare apio coronas
curatve myrto? Quem Venus arbitrum              
 dicet bibendi? Non ego sanius
      bacchabor Edonis: recepto
      dulce mihi furere est amico.

Поэтическая клиника!! Просто завидно даже ))
Ведь есть, кому подлечиться )) . Не всех только вот берут... )) 
Очень понравилось, Владимир! Прочитал с удовольствием! 
В одном месте перепелось по-своему:
Старается казаться до сих пор юнцом двадцатЮлетним.
Прям, будто проглотил аршин,
а мускулы его - как у тюленя
в огромной ванной (жёлтой, как кувшин) )) ...  


Читаю Вас с интересом. Спасибо!
Надеюсь юмор не был обидным. 
С уважением,
Константин



Константину Еремееву
Ваш юмор здесь совсем не лишний. Эти стихи - чем
больше юмора - тем лучше.  Вообще то они о том,
что у одного из лучших и самых значительных поэтов
США  XX- го века  у многих его талантливых современников и современниц по разным причинам была совсем не лёгкая безоблачная жизнь. Россия держит в этом вопросе пальму первенства, но и  США иногда пытались не отстать. Правда, преследования властей были на втором месте, но хватало других неурядиц, личных трагедий, тяжёлых болезней.  Как видите, мужественный Роберт Лоуэлл старался держаться бодро.
Благодарю Вас за понимание этих коллизий и поддержку.
ВК

Константину Еремееву
Ваш юмор здесь совсем не лишний. 

ВК


Владимир, просто замечательно. Стих читается на одном дыхании. Поэтическое мастерство Ваше остаётся примером. Я не большой поклонник верлибров, переводил парочку, но понимаю трудность такого перевода, как и рифмованного. Создать поэтический эквивалент на-русском. Вам это удалось.
Многие большие поэты были чуть чокнуты и лечились. У нас Фет, Есенин...

Александру Лукьянову
Спасибо за отзыв. Дело в конечном счёте - не в форме
стихотворения, а в содержании. Поэтическое творчество часто связано с напряжением всех душевных сил. Свихнуться не трудно, а если есть
 природная предрасположенность и большое внешнее давление, то тем более.
ВК



Брав-ВО!!!-:)))
Одно время в СССР многие поэты стремились в психушку за справками. Негласно считалось, что если не состоишь на учёте в "дурке", значит не поэт.
Спасибо, Владимир Михайлович, мастерское стихотворение. Белый стих это или верлибр, но читается легко и заводит!-:)))
Спасибо!!!

Вячеславу Егиазарову
Большое спасибо за прочтение и добрый отзыв.
ВК

В. М. Корману.

Н-да... Что-то чуется родное...

Как не вспомнить классика (жившего в Крыму и посетившего о. Сахалин): "Моё чувство родины расширилось..."

Неустанных Вам поисков и раскопок, обнаружений и реконструкций!

С восхищением,

НЕ

Нине Есипенко
Спасибо !   Прибавлю только, что тоже с большим интересом посещал Крым и немало времени (с год)уделил солнечному Сахалину. От этого чувство родины
и расширяется и крепнет..
ВК.




С Новым годом, Владимир Михайлович! Поздравляю и с включением Ваших переводов в ТОП! Действительно, достойные переводы. Я сейчас пытаюсь перевести одну из од Геррика, которую Вы перевели для книги весьма неплохо. Пока ничего не получается. Как это Вам удаётся справляться с такими сложными текстами?
С БУ,
сш