Любимый камень пролетариата

В витрине переливались камни. Агаты, топазы, сапфиры, изумруды, бриллианты. Дорогущие. И все такие красивые, что хоть ложись и умирай от зависти. А Марта разбиралась только в дешёвых — в стекляшках, которые продают в переходах. Однажды она видала настоящий брюлик на начальнице из Главторга. Малиновое платье было ей на тридцать килограммов мало, а брошка смотрелась, как кусочек шпика на батоне любительской колбасы.

Продавщица косилась на Марту, как на заблудившуюся овцу, и говорила с таким акцентом, будто родом из страны, где все слова звучат наоборот.

Она разложила на прилавке бархатные коробочки. Открыла одну — а там жемчуг! Гладкий и круглый, как горох, только не зелёный, а перламутровый.

И тут Марта так и ахнула. Потому что от этого жемчуга вдруг запахло… супом! Тем самым — маманиным, с копчёностями, где горох плавал, как маленькие жёлтые мячики, а над кастрюлей поднимался пар, и от него на окне запотевало стекло. Марта даже глаза зажмурила — до того явственно всё вспомнилось. И сразу ей стало не до брюликов, не до Будапешта, а захотелось домой, на кухню, где маманя снимает пенку и говорит: «Ешь, доча, а то остынет».

Казалось, ещё вчера маманя принесла её из роддома. Марта была такой крохотной, что умещалась в коробке из-под зимних ботинок фабрики «Скороход». Маманя, видно, не гадала долго, нарекая её Мартой, — добрые дети тут же переделали Тышкину в Мартышкину. Но девочка не давала себя в обиду. Дразнилки прекратились сами собой, когда она вдруг вытянулась и налилась в тех местах, какие у девок замечают первыми. Мальчишки с района выстроились в очередь — таскать за ней кожаный портфель до самого подъезда хрущёвки, обшарпанного, со стенами, густо исписанными неприличными словами, и с вечно обоссанными углами. Вот здесь, на первом этаже, в тесной квартирке, и жили Марта с маманей и рыжей собакой Лушей. Хотя нет, Луша объявилась гораздо позже. Зато тогда была ещё жива прабабка, совсем впавшая в детство, — её кормили с ложки кабачковой икрой, а она размазывала её по выцветшим обоям. И маленькой Марте эти прабабкины шалости очень нравились.

Отца у неё не было. Нет, конечно, не от святого духа она взялась. Просто тот, кого следовало бы назвать этим словом, оставил после себя только тяжёлый выхлоп — маманя говорила: «как от грузовика» — и растворился на картах необъятной Родины, где его никто не искал.

Когда у Марты допытывались, зачем она так рано выскочила замуж, да ещё за такого шалопута, она отшучивалась — из-за фамилии. Скавронская — это вам не Тышкина. С Виталиком познакомились на танцульках, и как-то сразу закрутилось. В придачу к мужу достался доберман Ластик. Так в их тесную двушку подселились два бестолковых кобелька. Старшие Скавронские, взиравшие на новых родственников с высоты сталинской прописки на Кутузовском, решили, что для Марты в их просторной трёхкомнатной квартире места не найдётся.

Возник, конечно, вопрос — как уживаться разнополым питомцам в одной клетке. Виталик неуверенно предложил стерилизовать Лушу. Женщины переглянулись тем особым взглядом, который мужчинам лучше не перехватывать, и поглядывали на мальчиков с той зловещей задумчивостью, после которой обычно что-то случается. И случилось: ответственная квартиросъёмщица, не сказав ни слова, тихонько отвела невинного Ластика в ветлечебницу, откуда тот вернулся уже без своего главного достоинства. Виталик на всякий случай притих.

Маманя была крайне недовольна зятем. Выяснилось, что институт он только изображает, стипендии не получает, а вместо учёбы тренькает на гитаре — надо признать, довольно сносно. Из института его попёрли с позором, а в военкомате беременная жена аргументом для отсрочки не стала.

Марта действительно залетела. Она не представляла себя в новой роли. Но от аборта, на который маманя настойчиво намекала, предчувствуя непонятки с ушедшим служить зятем, отказалась. Та, вздохнув, предложила назвать будущую внучку Степанидой. Марта только покрутила пальцем у виска. Когда родилась Лизка, маманя бросила ламповый завод, где проработала двадцать лет, и переквалифицировалась в няньки. Марта осталась единственной кормилицей — так, незаметно, заботы и перераспределились, как водится.

После восьмого, по маманиному настоянию — а как же иначе, — Марта пошла в техникум, выучилась на бухгалтера и осела в Главторге. Печатала платёжки и, как все, у кого доступ к распределению, потихоньку снабжала дефицитом родню, знакомых, соседей. Главторг курировал сеть магазинов «Ветеран», и оттуда Марте перепадали такие наборы, какие в очереди и не снились: абхазские мандарины — и это к ноябрьским! — суфле «Стратосфера», болгарские маринованные овощи, тушёнка из Улан-Удэ, и, конечно, рижские шпроты — они тогда сходили за заграницу. Однажды среди всего этого добра обнаружилась бутылка текилы из голубой агавы. Маманя долго вертела её в руках, пытаясь понять, что это за напиток и к какому празднику его приурочить, — так и не разобравшись, заначила за сколотую вазочку для варенья, в недрах румынского серванта. Его выстрадали в угрюмой очереди в мебельном на Ленинском проспекте.

Со съестным как-то обходились. Хуже было с одеждой, особенно детской: Лизка росла быстро, уже приноровилась к горшку и вместе с Лушей грызла погремушки — никто не разбирал, кому это занятие милее. А в год, никого не спросясь, совершила самостоятельный марш-бросок по узкому коридору до кухни. Маманя, глянув, только сказала: «Кажись, проголодалась», — и больше объяснений не требовалось…

О своем житье-бытье Марта регулярно писала Виталику.

— Здравствуй, Виталик! Вчера Лизка в первый раз пошла в ясли. Рановато, конечно, но куда деваться. Купила ей тёплые варежки и шапку — красную, вязаную, с петушком на макушке. Соседка отдала нам донашивать Юркину пехорку из кролика — тёплая, почти новая. Я себе сделала химзавивку — фоту прилагаю, не суди строго. Твой Ластик опять натворил дел — наделал кучу прямо в подъезде. Луша смотрела на это с таким видом, будто она тут главная, а он — недоразумение. Вчера на работе анекдот рассказали: «Пулемёт смолк, кончились патроны». Комсорг пулемётчику надрывно: «Но ты же комсомолец!» И пулемёт снова застрочил. Маманя велела тебе кланяться.

Виталик не отвечал, как будто служил на фронте, и письма до него не доходили. Марта всё равно продолжала писать – будто по инерции, словно отмечала галочками: я есть, дочь растёт, маманя кланяется. Однажды от него всё же пришло письмо — первое за два года. Сухое, отстранённое. Ни слова про чувства, ни вопроса о дочери. Зато про портянки и подворотнички, про могучего сержанта Жжаканаева и про то, как на Первомай весь взвод, приспособив клизму, накачался розовым вермутом.

Наконец, случился дембель. Изголодавшийся по женской ласке самец не слезал с неё — даже софа в проходной не выдержала, развалилась, — но быстро переключился на других молодаек и был вычеркнут из домашнего обихода решительно и окончательно. Ластика, конечно, оставили — пёс не виноват, что хозяин оказался таким. Луша его не обижала, даже иногда облизывала, а маманя, по доброте, баловала мясными обрезками и серыми кусками ливерной колбасы. При разводе Марта оставила фамилию бывшего мужа. Скавронская – притязательнее Тышкиной, да и снова менять документы не хотелось. Алиментов не предвиделось — и это было самым честным, что случилось в их отношениях.

Главторг прикрыли — как и многое тогда, в надежде на частную инициативу, которая должна была всё исправить. На Черкизоне Марта не прижилась: ей дали понять, что без распутства здесь успеха не видать, а она была не готова платить такую цену. Повезло — подвернулась небольшая контора. Директор чётко сформулировал задачу: «Если бухгалтер платит все налоги — пусть получает зарплату в налоговой. Назначаю тебя магистром чёрной бухгалтерии». Под юбку не лез, платил исправно — таких денег в их семье не водилось. Марта сменила протекавшую сантехнику, купила новую софу, мамане — цигейковую шубу, Лизке — игрушек, каких раньше и не видывали. И даже приобрела дачу под Петушками — теми самыми, что Веня Ерофеев прославил. Далековато, правда, и нужник на улице, но на ночной случай имелось — многофункциональное эмалированное ведро. Маманя, недолго думая, наварила в этом ведре сливового варенья. Марта, глянув, брезгливо выплеснула его в выгребную яму.

Жизнь понемногу устаканивалась. Но однажды в офис заявились менты, отжали у директора большую часть наворованного, и контору он прикрыл. Один из оперов предложил Марте подсобить с трудоустройством — обещал снять квартиру для свиданий и сделать права. «Зачем мне права? У меня и машины-то нет», — отбивалась она, пока он пытался облапать её в своём широком джипе. Пришлось искать самой. В пяти, а может, и в шести конторах не срослось — то гроши, то езда к чёрту на кулички. Наконец, нашлась небольшая фирмочка, занимавшаяся уже не чёрным, а серым бизнесом. Менты-дальтоники наведывались, но как-то утрясалось. И ухажёры не переводились. Очередным оказался бывший одноклассник Мышкин. Пару раз оставался у неё. Маманя за стенкой чутко прислушивалась к скрипам в мечтах о новых брачных узах для своей разведёнки. Всё шло к свадьбе. Мышкин настаивал, чтобы Марта взяла его фамилию. Марта спросила у дочери:

— Лиза, ты хочешь стать Мышкиной?

— Ты что! — замахала руками Лизка. — Будут мышкой-мормышкой обзывать!

Новый жених, как выяснилось, был заядлым рыболовом. В доме появились длинные бамбуковые удилища, свинцовые грузила, поплавки с названиями «пингвин» и «чебурашка», а также жестянки с червяками, которых Мышкин с какой-то странной нежностью называл добровольцами.

В начале лета маманя с Лизкой были торжественно вывезены на дачу. Дачная жизнь сулила одни приятности. К тому же, к маманиной радости, Мышкин собственноручно переложил крышу.

Почти молодожёны выбирались на дачу каждые выходные — банька, шашлычок, и заодно проверяли, не сотворила ли маманя очередного кулинарного подвига в чём-нибудь неподходящем. Однажды, сославшись на дела, Мышкин отвёз Марту на вокзал. «А меня завтра к обеду ждите», — сказал он, и в голосе его послышалась та зловещая уверенность, которая обычно предшествует катастрофе. Вагоны замерли сразу после Москвы. Что-то случилось на путях. Долго ничего не сообщали, и Марта сидела в душном вагоне, глядя на застывший за окном лес, пока наконец не объявили, что движение восстановят только к вечеру. Чертыхнувшись, она подхватила тяжеленные сумки с продуктами и на трёх перекладных вернулась домой. Не брачном ложе возлежало чужое голенькое женское тело — с видом полной хозяйки, будто она здесь и прописана. Поднялся визг, от которого, казалось, зашатались стены. Мышкин, не дожидаясь разбирательств, заперся в ванной, и это было единственное правильное решение, принятое им за последнее время. Свадьба расстроилась. «Как была дурой, так ею и осталась, — буркнул неудавшийся жених на прощание, держа в руках поломанный спиннинг. — Из-за какой-то ерундовины всё испортила».

Когда Лизка вернулась с дачи, она спросила:

— Мама, а куда задевался Мышкин?

— Этот похотливый гринго затерялся в городских джунглях, — ответила Марта. — Танец «соблазнение розового дельфина» отменён навсегда. На сорока двух квадратных метрах нашей долевой собственности объявляется королевство амазонок. В плен мужиков не брать, уничтожать на месте!

— А кто такие амазонки?

— Это мы, самые красивые и беспощадные.

— И бабушка?

— Бабушка в первую очередь. Можешь спросить у Ластика!

— А зачем ты отдала соседке нашу новую софу?

— Она помечена не нашими запахами. Я бы и крышу на даче содрала!

Маманя вздрогнула.

Марта опять забрюхатила — видно, одной дочки показалось мало. Катька по ночам не капризничала — даже когда зубы резались, будто понимала: маме и так нелегко. Памперсы, появившиеся тогда, сильно облегчили жизнь. Маманя, глядя на это чудо гигиены, не удержалась: «Представляешь, Лизка, когда ты ссалась, мы с Мартой пелёнки тоннами выстирывали». И в голосе её слышалась не гордость — простая констатация: выжили, и ладно.

Жили небогато, но весело. Подруга Бэлка — женщина практичная, не без авантюризма — поддаивала немецкого инженера, работавшего в Москве. Его коллегу Клауса, тоже фрица, она решила познакомить с Мартой.

— А он западный или бывший гдр-овский? — уточнила Марта.

— А тебе-то что?

— Если гдр-овский, должен знать русский.

— Я со своим больше жестами. Ещё — поохать могу. А ты же немецкий в школе учила.

— Чего я учила-то. Eins, zwei, drei.

— Вот оженишь его — укатите в Мюнхен.

— Он из Мюнхена?

— Не, из как его… Пфорцхайма.

— Тьфу, не выговорить.

— Зато холостой.

— Все они холостые в командировках.

От усатого самодовольного Клауса пахло шнапсом и дорогим табаком. Немчик оказался жмотливым, а в постели мелкотравчатым — и трусы на нём, что окончательно добило Марту, были несвежие. Не понравился он ей. В гробу она видала этот Пфорцхайм. Встретилась с ним не из корысти — из чистого бабского любопытства: поглазеть, какие они, импортные мужики, вблизи. Оказалось — всё то же самое между ног болтается. Мерседес недоделанный. С ухажёрами теперь свиданкалась исключительно на чужой территории и к серьёзным отношениям была не готова. Впрочем, к своим тридцати пяти она подошла в хорошей кондиции — как благородное вино из позднего сбора. На этикетках дорогих бутылок пишут: Late harvest.

***

Рома в этом случае предпочёл бы французское — Vendanges Tardives. Он рос в профессорской семье, среди пыльных фолиантов и разговоров о языкознании. При этом его любимым предметом была физ-ра. Впрочем, маман с малолетства привила ему французский, и он пошёл на филфак. Декан факультета еженедельно играл в преферанс в родительской гостиной, за плотными болотными гардинами, под коньячок с деликатесами из «Праги». Все ждали, что Ромин старший брат женится на Зойке, дочке декана, но та странным образом досталась младшему. Устройство Ромы на филфак ещё не оперившиеся птенцы отметили на даче — бутылкой белого крымского портвейна, без всякого опыта, но с избытком темперамента. Эксперимент оказался плодородным.

Вскоре к Грибоедовскому ЗАГСу причалила «Волга» с плюшевым зайкой на капоте. Родители умилились, брат сочувственно курил Camel, Рома глуповато улыбался. Невеста в пышном платье выглядела беспорочно. Гости со стороны жениха налегали на сорокоградусную, но под финиш самыми пьяными оказались приглашённые со стороны невесты. Страсть угасла быстро. Равновесие держалось на ритуалах для родителей. Жили в зойкиной квартире на Каретном — в доме работников Большого театра. Родители подбрасывали деньжат, а старый холодильник ЗИЛ, с заедающим замком, как по волшебству заполнялся айерцвибеле, форшмаком и судками с тем, что Роман называл кислыми тщами, а Зойка — свекрольником.

К новорождённой Марье Романовне новоиспеченный папаша отнёсся с искренней симпатией — она была единственной женщиной в его жизни, которая пока не пыталась его перевоспитать. Девочка большую часть времени проводила у «стариков», и это устраивало всех. Рома неожиданно окончил институт достойно — настолько, что все ждали аспирантуры. Но он отказался, и ему засветило прозябание в издательстве на девяносто рублей. Зойка, женщина практичная, быстро сообразила, что ей нужен кто-то основательнее, и вскоре обнаружилась в постели соседа по даче на Николиной Горе — у того, помимо дачи, было и другое преимущество: он преуспевал в торговле. Рома вновь стал холостяком, и в этом были свои плюсы. Однокурсник Клумбабянц ёмко охарактеризовал это состояние: «Ну, ты и бабаёб». В голосе его слышалась скорее зависть, чем осуждение.

Со Светкой Рома познакомился в «Международной книге», куда его по блату пристроила маман. Светка, ежедневно выстукивавшая в машбюро тексты на печатной машинке «Ромашка» — той самой, со сменной лепестковой вставкой, — оказалась внучатой племянницей замдиректора, хотя Рома узнал об этом не сразу.

На столе, под портретом Горбачёва, дымились два стакана чая в латунных подстаканниках с эмблемой СССР.

— Роман, хочешь в парижское представительство? — спросил замдиректора.

— На сентябрьскую выставку?

— Нет. Годика на три. Сменишь Каминского, он обессилел в империалистическом окружении.

— Конечно, хочу!

— Есть загвоздка: холостого не пропустят. Женись. На Светланке.

— Внезапно… а она согласится?

— Уже согласилась. Во Францию ей охота. Может, советских парижанят настрогаете.

— Мы постараемся.

«Пьянство — форма классовой борьбы», — сострил будущий родственник и выудил из сейфа бутылку вискаря. Ну как не вкеросинить за предстоящую свадьбу.

В Париже строгалось легко. По выходным Светка, беременная Дашкой, счастливо рассматривала себя в витринах Galeries Lafayette и других модных магазинов — и в каждой из них отражалась новая, счастливая, чуть растерянная. Жили на правом берегу, в шестнадцатом арондисмане. Каждое утро Рома приносил хрустящие круассаны — и это казалось таким естественным, будто всю жизнь только этим и занимался. Работа спорилась. Французы на волне перестройки вдруг заинтересовались советскими изданиями. Казалось, так будет всегда: зарплата в валюте, командировки, «бесполосые» сертификаты в «Берёзке», где было всё, чего нет в обычных магазинах. На день рождения Дарья Романовна получила куклу Барби и катание в Jardin d'Acclimatation. В тот же день случился августовский путч. Светкиного родственника отправили на пенсию, Рому вернули в Москву, но в «Межкнигу» обратно не взяли.

Вернувшись из Парижа, нагулянный «жирок» растрясли быстро — как и надежды на лёгкую жизнь. Статус отца-профессора унизился, и семья перешла в режим выживания. Рома подрабатывал переводами — художественными, техническими, любыми, за которые платили, — и писанием статей, которые, наверное, никто не читал. Когда денег совсем не хватало, бомбил на привезённом из Франции «пыжике», который держался на честном слове и его водительском опыте. Пассажирки, женщины неопределённого возраста, садились на заднее сиденье, стреляли подведёнными глазами и дразнили оголёнными коленками — будто проверяли, насколько он способен отвлекаться от дороги. Яна подсела на Таганке — подтянутая, в чёрном приталенном плаще, похожая на Ирину Печерникову.

— До Плющихи подбросите?

— Avec grand plaisir.

— Что входит в плезир? — улыбнулась она чуть иронично, чуть испытующе.

Рома поставил кассету с французской эстрадой.

— Через набережную не повезу, — предупредил он, — там вчера танки по Белому дому пуляли.

Оказалось, Яна несколько лет преподавала русскую литературу в Лионе. Она могла перевести на французский не только «колдобину», но и производное «колдоёбина». «Снимаю шляпу!» — поразился Рома. И в этот же вечер снял у Яны не только шляпу.

Всю неделю изменник ходил сам не свой — не то чтобы совестно, но как-то неуютно. Он был убеждён, что по-прежнему любит Светку, но в следующий четверг снова напросился к Яне. Яне было сорок пять, но выглядела она волшебно — так выглядят женщины, которые знают, что время работает на них. Она не могла иметь детей, и это упрощало: никаких обязательств, никаких обещаний. Яна пристроила Рому к себе на фирму, и Светка, ничего не подозревая, была счастлива — материальное благополучие семьи восстановилось. Рома регулярно ездил с любовницей за границу, и та не жадничала и не ревновала — её это даже забавляло, она предпочитала роль режиссёра. А он приспособился слегка страдать от раздвоения личности — настолько слегка, что почти не замечал этого. Чтобы откупиться, он чаще стал дарить цветы обеим: Светке — нежные тюльпаны или оранжевые герберы, Яне — длинноногие персиковые розы.

Когда у Светки обнаружили рак, Рома объявил Яне: «Прости, я нужен ей без остатка». Светка тянула пять лет. Химия сожрала волосы — парики она презирала, ходила в косынках. И молчала. Ни жалоб, ни слёз, только тишина, в которой ещё угадывалась жизнь. Когда дошло до точки, она отказалась от больницы: «Не хочу». Рома повёз её в Париж — в последний раз. Выждал, когда прекратился дождь, вытащил на улицу. На перекрёстке закутанный в полосатый тюрбан негр жарил на широкой сковороде каштаны — запах стоял осенний, уютный, парижский. Светка скользила взглядом по витринам.

— Зайдём?

— А смысл?

Он затащил её в магазин и купил шерстяной свитер — в цвет тростникового сахара. В номере долго сидели перед окном, он держал её за мизинец — в этом жесте было больше близости, чем за все последние годы. Наутро — всё. Знакомый из консульства разрулил формальности.

Рома вернулся в Москву и решил: лучший способ пережить утро — не просыпаться трезвым. Бутылка стала его спутником, дни слились в один вечер. Но Дарья Романовна как-то буднично предупредила:

— Папа, если будешь квасить, я сбегу из дома.

— Брошу! Обещаю! — выдохнул он — и, к удивлению, слово сдержал.

Его прорвало на «писательство». Печатался в толстых журналах, плодился в интернете, получал отклики. За одобрительные сдержанно благодарил, к умным прислушивался, на бесцеремонные огрызался.

«Что за ходульные образы. Ваш главный герой так же плох, как Шварценеггер в своём дебютном фильме "Геркулес в Нью-Йорке"».

«Самое сложное в йоге — это расстелить коврик. А в текстах — это первая фраза, которая задаёт ритм и характер будущему повествованию».

«Особенно понравилась кульминация Вашего сюжета: "Пенсионер в байковой пижаме курил возле форточки и внимательно наблюдал за меняющейся мимикой соседки, когда нахальный порыв ветра сорвал с её балкона разноцветное одеяло, теперь планирующее прямо в вонючий мусорный бак"».

«Ваш рассказ какой-то пьяный получился. После прочтения самому захотелось кирнуть. Опять надрался в хлам. Жене предложил переадресовать все претензии к Вам».

И одно сообщение, которое Рома запомнил сразу: «Вы про весёлое, вроде, пишете и читателя своего смешите до колик, а сами при этом как будто даже не улыбаетесь». Подпись — Марта Скавронская. Рома было решил, что это псевдоним с претензией. А вдруг действительно полячка, да ещё и благородных кровей? Но отклики, которые оставляла «полячка», были на хорошем русском языке, без ошибок, а Рома, как филолог, это заценил. Он пригласил её в театр — на «Дядю Ваню».

Всамделишная Марта оказалась похожей на Мег Райн. Те же гримаски, та же улыбка. Только жопка потощей. В буфете угостил шампанским и горьким пористым шоколадом, проводил до дома, чмокнул в щёчку, хотя очевидно хотел больше.

Дома маманя не утерпела:

— Ну что, писака тебе глянулся?

— Как у Раневской… вернёшься, подбрось трусы к потолку. Прилипли — значит, нравится.

— Ну, прилепились?

— Ща проверим, — хмыкнула Марта и подбросила кружевной лифчик — тот смешно повис на итальянской люстре.

— Значит, показался, — приговорила маманя.

Встречаться у Ромы было удобно — он теперь жил один. Дарья Романовна, которой уже стукнуло двадцать, съехала к своему парню, и в квартире стало просторнее. И трусы он меняет регулярно — удовлетворённо отметила Марта. Как и постельное бельё. Это обнадеживало. А через пару недель её новый кавалер предложил слетать на выходные в Будапешт.

***

Из тупичка, трижды чихнув, выполз грузный грузовичок с ободранными боками — такой старый и потрёпанный, что казалось, он помнит ещё социализм. Сидевший за рулём венгр был под стать машине: упитанный, чихающий, провонявший бензином, с помятым рыльцем, будто сама жизнь его поколотила, но не добила. Он равнодушно скользнул взглядом по Роману и запнулся на Марте — ничего себе фемина! — после чего резко вдавил газ.

— Бог мой, какая красота! — воскликнул Рома, когда они вышли из переулка прямо на проспект Андраши.

На набережной сфотографировались возле Sofitel. На улице Ваци у Марты потекли слюни — хотелось дорогих вещей, комфорта, блеска. «Ой, какие часики!» — выдохнула она, заметив витрину.

— Tissot. Швейцарские. — Эх, гуляй, рванина, — сказал Рома, отдавая последний гонорар за перевод.

Обновку отмечали в ресторане — заказали по кружке местного пива, овощной салат и перчёный паприкаш, от которого у обоих выступили слёзы.

Вернувшись из сортира, Рома застал за столиком перемену: рядом с Мартой сидел крупный породистый мужчина в дорогом светлом костюме. Его сопровождала медовая спутница.

— Алекс, — представился обладатель светлого костюма.

— Алекс — это Алексей или Александр? — уточнил Рома.

— Алекс — это просто Алекс, — ответил тот с лёгкой улыбкой.

— Тогда я Юстас! Шучу. Меня Романом родители назвали.

— Мы с Алексом бывшие коллеги, — слегка смутившись, пояснила Марта. — А это его подруга Жанна.

— Да, мир тесен, — подтвердил Алекс. — И чем неожиданней встреча, тем она приятней. А не поланчевать ли нам вместе?

Марта посмотрела на Рому — он кивнул. Для закрепления знакомства заказали бутылку абрикосовой палинки.

Алекс бегло сообщил, что приехал в Будапешт по делам недвижимости.

— И как цены на недвижимость? — спросил Рома.

— Растут, как пенис подростка при виде статуи Афродиты, — ответил Алекс.

Бутылка обнулилась в один присест, впрочем, Алекс сам много не пил, а больше подливал Роме. В завершение Рома потребовал коньяка.

— Может, уже хватит, — попыталась попридержать его Марта.

Но Рому уже понесло: он вываливал всё, что знал о Венгрии — Лист, Валленберг, кардинал Миндсенти, консервированные фрукты, жёлтые «Икарусы». Когда Рома дошёл до боксёра Ласло Паппа, Алекс оживился и поделился впечатлениями о встрече Леннокса Льюиса с Холифилдом в Лас-Вегасе.

— Билет стоил полторы штуки баксов, — небрежно бросил он.

Мальчики заспорили на тему боевых единоборств. Рома, вспомнив свои занятия в «Самбо-70», решил попрактиковаться, так неожиданно заломав Алексу правую кисть, что тот с грохотом рухнул на пол. Посетители испуганно притихли. Марта напряглась, Жанна обидно захихикала, официант задумался о полиции. Рома начал сбивчиво извиняться.

— Всё путём, — сказал Алекс, возвращаясь в нормальное положение. — Ну, ты и шутник.

Марта разрядила обстановку анекдотом про боксёров. И тут Алекс предложил: «А поедем кататься по Дунаю?!»

Когда компания выходила из ресторана, Рома в довершение всего больно отдавил Алексу ногу. Тот только странно ухмыльнулся. Рома, конечно, не слышал, как Алекс шепнул Жанне:

— Мы с Мартой никуда не поплывём. Напои его до чёртиков, но он должен забыть обо всём на всю ночь.

— Ещё одна измена мужу?

— Считай, что ты продолжаешь изменять ему со мной. Кольцо, которое ты вчера выпрашивала, уже почти твоё.

Рому по дороге к причалу пошатывало. «Идите на палубу, — махнул Алекс Жанне. — А мы с Мартой купим марципаны».

В магазине была очередь. Марта нервничала, поглядывая на часы. Алекс успокаивал: «Успеем, ещё двадцать минут». Когда они вернулись, корабль уже допыхтел до Цепного моста.

— Михаил Светлов!.. у-у-у!!! — воскликнул Алекс. — Неужели мой Rolex меня подвёл? А твой-то ухажёр такой тёпленький, что даже не заметит пропажи.

— Не лги мне! — выпалила Марта. — Это ты всё подстроил. И напоил его специально.

— Да не переживай ты, Жанна его в обиду не даст. По-моему, они сильно приглянулись друг другу. Пусть поплавают. А мы пока посидим в кондитерской и поговорим.

Чёрный кофе отдавал изменой.

— Ты знаешь, я всё-таки развёлся с женой, — торжественно произнес Алекс. — Твой шёлковый халат до сих пор дожидается тебя в моей ванной. Возвращайся!

— Ты же уверял, что не можешь расстаться с ней, потому что она больна. Что там у неё было?

— Астма.

— Прошла? — спросила Марта с лёгкой иронией.

— Почти. Но это не имеет сейчас никакого значения.

Рука Алекса легла на её руку.

— Ну так как же?

— С тех пор многое переменилось.

— Не неси чепуху. Кто он тебе, этот хлопчик? Что он может дать?

Марта молчала.

— Пойдём ко мне в Sofitel, — продолжал соблазнять её Алекс. — Номер с панорамными окнами. Знаешь, какой оттуда вид на Королевский замок!

«Какое на мне сегодня нижнее бельё?» — мелькнула у Марты предательская мысль.

— Только завернём сперва в одно местечко, — добавил Алекс. — Я хочу сделать тебе нескромный подарок.

Он завёл её в грандиозный ювелирный магазин.

Здесь было всё. Флорентийские кольца с пламенными агатами и колумбийскими изумрудами. Кровавые чешские гранаты и азиатские топазы. Аквамарины цвета морской волны. Голубые сапфиры, которые в древней Индии дозволялось носить лишь представителям высшей касты. Продавщица раскладывала перед Мартой бархатные футляры. Внутри покоились жемчужины — ровные, одна к одной, холодные, круглые. Марта задержала на них взгляд, и в ту же секунду из глубин памяти вынырнул запах — наваристый, дымный, въевшийся в обои, — маманин суп с копчёностями, в котором плавал горох величиной с эти самые буржуйские жемчужины. На миг будапештский ювелирный исчез — она будто стояла у себя на кухне, где на плите дышит кастрюля, а за стеной возятся детки. Марта моргнула. И захлопнула футляр.

Тогда продавщица протянула ей элегантное колечко из белого золота. Марта нерешительно примерила — кольцо село на палец идеально, словно было отлито по её мерке, — и с испугом посмотрела на ценник.

— Нравится? — улыбнулся Алекс. — А хочешь, обручальные посмотрим?

— Что-то перлы мелковаты, — попробовала отшутиться Марта.

Продавщица приняла её слова за чистую монету и тут же бросилась доставать новые драгоценности.

— Обратите внимание на этот жёлто-зелёный камень, — защебетала она. — Это змеевик, считающийся символом искушения и коварства. Согласно легенде, вкушавший яблоко Адам поперхнулся именно таким. А какой Ваш любимый камень?

— Кирпич! — резко выдохнула Марта, вспомнив про своё пролетарское происхождение.

Она вылетела из магазина, не оглядываясь, почти бегом добралась до их гостиницы — старой, с облупившейся вывеской. В номере не стала включать свет. Плюхнулась в полумраке в продавленное кресло и уставилась в окно, за которым тускло горел одинокий фонарь. Её била дрожь.

Дверь отворилась, и в комнату протиснулся Рома, весь мокрый — с мокрыми волосами, мокрой рубашкой, с видом человека, который только что совершил побег.

— Ты здесь?! — воскликнула Марта. — А я думала, ты с Жанной на корабле.

— Я сбежал на первой остановке, — ответил Рома, стряхивая воду. — Так спешил, что на трапе оступился и рухнул в Дунай. Зато протрезвел. А ты чего сидишь в темноте? Где твой магнат?

— Остался сторожить свои сокровища, — усмехнулась Марта. — А мне, видно, суждено ужинать с нищим и мокрым Ходжой Насреддином.

Рома присел рядом с креслом на колени, взял её за правый мизинец, и жест вышел таким естественным, словно он всегда так делал.

— Когда вернёмся, переезжай ко мне. Насовсем.

— А Лизка и Кэт?

— Вместе перебирайтесь.

— И зоопарк?

— Да хоть зоопарк, — усмехнулся Рома. — Только без тараканов. А что, маманю вы тоже возьмете?

---