Башмак Эмпедокла -12

В СТОРОНУ ПОМЕРЕЩЕНСКОГО

Я очень обрадовался, когда в серии «Жизнь замечательных людей» запланировали книгу о Померещенском. Узнал я об этом, разговорившись с уличным продавцом сапог, который оказался сотрудником редакции. Он и сказал мне, что никак не могут найти автора для этой книги, так как никому не удается встретиться лично с Померещенским, всем он отказывает, а без бесед с ним – какая жизнь. Именно поэтому затруднительно заказать эту книгу самому неуловимому Померещенскому. Тогда я спросил, доверят ли мне описание этой жизни, если я добьюсь такой встречи. Продавец сапог заверил меня в этом, дал мне нужный номер телефона и спросил размер моей обуви.
На мои звонки откликался только автоответчик, говорящий одну и ту же фразу – призрак бродит по Европе, из чего я заключил, что хозяин в творческой командировке за границей. Но вот, наконец, писатель мелькнул по телевидению в костюме для подводного плавания, он рассказал, как гостил у своего коллеги Артура Кларка в Коломбо, тренируясь в его водолазной школе, купаясь в Индийском океане и беседуя о звездных войнах. Ничего себе, Европа, подумал я и тут же позвонил подводнику.
Трубку сняла женщина и твердым голосом на ломаном русском языке объяснила, что хозяин к аппарату не подходит, так как за слова, сказанные им по телефону ему не платят гонорар. И у себя никого не принимает, так как и эти разговоры никто ему не оплатит. На письма по той же причине не отвечает, но прочитать может, так как вдруг что-то из прочитанного пригодится для собственного творчества. Тогда я написал ему письмо.
Милостивый Государь! Узнав о Вашей недавней одиссее в зеленоватых водах Индийского океана, я подумал, что Вы, несомненно, захотите снова вернуться на омываемый этим океаном остров. Говорят же на любимом Вами Цейлоне по-тамильски и по-сингальски. Я давно увлекаюсь как этими языками, так и Вашей поэзией, которую я перевожу на эти языки. Беру на себя смелость предложить Вам эти переводы, чтобы Вы могли ими распорядиться по своему усмотрению. К тому же в древнем городе Канди, где хранится зуб Будды, у меня есть хорошие знакомые журналисты, они с удовольствием Вас напечатают, если Вас не смутит их склонность к троцкизму. В надежде быть Вам полезным имею честь кланяться – Ваш покорный слуга –
Я поставил свою подпись. В библиотеке иностранной литературы я заказал несколько книг на этих экзотических языках и тщательно переписал несколько текстов, располагая их в виде стихотворений. Что за языки, я уже не помню. Буквы были очень красивы, и рисовать их было приятно. Так я готовился к встрече.
Ответа все не было, и прошел слух, что Померещенский болен, наконец, тропической лихорадкой и не придет на свой вечер в клубе имени Чаадаева, поэтому там соберутся молодые литераторы, которые расскажут о своих встречах с поэтом, когда это еще было принято и было возможно. Я побывал на этом вечере.
Вечер вел поэт Мопсов, известный тем, что был женат на одной из бывших жен Померещенского. Он выразил надежду, что П. скоро поправится, и дал слово кому-то из молодых. Тот рассказал, что приехал на дачу к П. С двумя товарищами, они долго маялись у калитки, наконец, кто-то в доме обратил на них внимание, подошел к калитке и из-за забора спросил о намерениях. Молодые сказали, что они молодые поэты. Кто-то за забором ушел, видимо, с докладом о прибытии смены, вернулся и спросил – откудова? Из города, отвечал рассказчик, а мы из деревни, соврали двое других. Кто-то ушел, опять вернулся и передал, что тех, что из деревни, велено впустить, а что из города, пусть проваливает. Тех, что прошли, предупредили, что не больше десяти минут, они и увидели П. в кимоно, в мольеровском парике и с кальяном, его ему из Турции привезла его новая жена. Встретив молодежь, П. оживился, воскликнул: молодо – зелено, потом вытолкал кого-то из домашних, прикрыл дверь и полушепотом поведал молодым старый, но смелый анекдот. Затем ворвались домашние и выпроводили молодых, а П. кричал им вослед: выражается сильно русский народ! Вот так и писать надо!
В этот момент вскочил другой молодой поэт, выбежал на сцену и с негодованием заявил, что такая история была именно с ним и с двумя его приятелями, и был П. не в кимоно, а в тулупе на голое тело, в сомбреро и с хоккейной клюшкой в руках, ее ему в Канаде нападающий ихней сборной подарил. И еще П. поинтересовался, из какой деревни, есть там свой говор или нет, и анекдот тоже рассказал. Вот ты, набросился он на предыдущего рассказчика, – ты помнишь, какой анекдот? Предыдущий растерянно заявил: забыл. Вот и я тоже забыл, вдохновенно закричал другой молодой, – а при этом он еще отложил клюшку и вот так сделал – и он показал, как. Ну, вы там, полегче, встрепенулся ведущий Мопсов. Да, все так и было, подтвердил первый молодой, он отложил кальян и сделал вот так: и он показал, как.
Ведущий попросил обоих сойти со сцены, и сам взял слово. Дорогие товарищи, я верю вам обоим. Когда еще я был молодым, со мною произошло соответственно то же самое. Только П. тогда передал: те, что из деревни, пусть отваливают, а те, что из города, пусть заходят, и был он в галифе, в буденовке и в галошах на босу ногу, в руках у него, кажется, кнут был, мы еще испугались, его ему подарила делегация ковбоев из Техаса, но тут домашние нас вытолкали, а он еще кричал вослед, как писать надо. Кто-то крикнул из зала: а анекдот рассказывал? Рассказывал, как же, как же, кнут отложил и сделал вот так: Мопсов увлекся и показал так. Раздались бурные аплодисменты.
В это время дверь в зал приоткрылась и, вначале не замеченный из-за рукоплесканий, а потом и не сразу узнанный, так как был в белом медицинском халате, в ночном колпаке из английских романов, в резиновых охотничьих ботфортах и с китайским веером в руке – сам Померещенский, он боком крался к сцене, кому-то подмигивая. Рукоплескания стихли на миг и тут же разразились с утроенной силой.
– Я только на десять минут, – утешил всех П. – Врач оказался поклонником моего таланта. Он сейчас за меня в моей постели лежит, но долго он там не протянет, ведь у него свои домашние, а у меня свои. Да и скорая торопится. Так вот, чтобы, так сказать, продолжить вспять преемственность поколений, расскажу-ка я вам о том, как я навещал самого поэта Рапануйкина, он тогда еще почти был жив. – При имени Рапануйкина в зале все подскочили.
– Итак, начал Померещенский, – хотя было заметно, что лихорадка его основательно трясла, – итак, не помню, сколько нас тогда было, молодых, кто из города, кто из деревни, а кто и Бог знает откуда, приехали мы к даче поэта, дали знать о себе, разложили костер, печем картошку, ждем. Рапануйкин тогда разводил на даче верблюдов, он, говорили, владел секретом превращения их в Пегасов. Ходили слухи, что сначала надо их превратить в кентавров, тогда у них вырастают руки и им тут же подсовывают пишущую машинку ундервуд, они начинают печатать, отчего к ним приходит вдохновение, и крылья, заложенные в горбах, начинают расправляться. Ну, мы, значит, испекли картошку, съели, подремали у костра, а под утро к нам вышли и объявили, что те, которые из деревни, пусть проваливают в деревню, а те, которые из города, пусть проваливают к себе в город. И пошли мы вдоль забора под солнцем родины, и вдруг видим, с той стороны забора едет голова поэта, в чалме, а когда он подпрыгивал, видимо, на верблюде, показывались еще эполеты, а в руке он вздымал копье, мы как увидели, так и бросились бежать, он же нам вослед что-то кричал на новаторском языке, кто-то смекнул на бегу – глоссолалия. А когда отбежали на безопасное расстояние, оглянулись, видим, он через забор кричит – вот как писать надо, потом плюнул через забор, не то сам, не то его верблюд, и под конец еще сделал вот так: и поэт Померещенский показал, как.
Показались в дверях укоризненные фигуры людей в халатах, Померещенский беспомощно развел руками и двинулся на выход под несмолкаемые аплодисменты, воспользовавшись которыми, он, чтобы только ему было слышно, бросил Мопсову: – Прощай, Дерьмопсов! Тут я и попытался перехватить его, бормоча что-то о письме по поводу переводов на цейлонский. Он на секунду замер, потом великодушно выдохнул:
– Позвоните... а если не будут подзывать, скажите, что из посольства... да все равно, из какого... скажите, из новогвинейского.

* * *
Как только стало известно, что поэт Померещенский поправился, я позвонил ему и сказал, что я из посольства, новый посол, обязан представиться, женский голос был недоверчив, но я добавил, что из новогвинейского, не знаю, почему, но скоро подозвали самого.
– Да-да, я помню, новогвинеец, отозвался поэт, – я ваше письмо включил в свой том писем, к сожалению, не успев прочитать. Но мне приятно иметь дело с переводчиком, поэтов, честно говоря, терпеть не могу. Так. Послезавтра я улетаю в Гонконг на семинар – поэты мира против куриного гриппа. Завтра... Завтра с утра я жду телевидение... Пока привезут аппаратуру, свет, все это расставят... Мне надо будет загримироваться…Я бы отказался, да уж неудобно, и тема мной предложена – поэзия и парашютный спорт. Потом спецрейсом прибудет японская делегация. Летят, чтобы со мной выпить чаю! Чайная церемония, сами понимаете... Я не знаю японского, они не знают русского, наше взаимное молчание может продлиться бесконечно долго... Во второй половине дня художник пишет мой портрет, тоже нельзя отказать, художник специально приехал с Мадагаскара, да я и мадагаскарского языка не знаю, чтобы попросить его сократить сеанс. А вечером... вечером давно набивался агент какой-то секретной службы по важному делу, не знаю уж какой, наш агент или иностранный. М-да. Знаешь что? Приходи в шесть утра!

Много смешных находок, Вячеслав. Вспомнился рассказ Довлатова о том, как Вознесенский ждал иностранную делегацию на даче в тулупе на голое тело, что бы скинуть и броситься в сугробы а ля русский медведь, а потом смутиться и убежать. Но гениальные эти рассказики Довлатова почти наверняка не достоверны, и в этом главная их прелесть. Ибо он исходит не из подсмотренного случая, а из логики характера. Думаю, что так же и у Вас. :)))