* * *
Они сидели на завалинке,
являя вернисаж морщин,
и подставляли ноги в валенках
под полновесные лучи.
Их солнце грело, не скупилось,
а за деревнею, вдали,
предвестием зелёной силы
пар поднимался от земли.
О чём -то думала старушка,
бурлил ручей, дремал старик;
над тополиною верхушкой
стоял сплошной грачиный крик.
1987
* * *
Едва не чиркнув по коровьим спинам,
трудяга Ан покатит по траве,
я побреду по тропке блудным сыном
за облаком, плывущим в синеве.
И будет солнце в эту пору справа,
а речка чуть пониже, впереди;
я буду безотчётно гладить травы,
и вспоминать, и душу бередить.
Качаясь, сократится даль земная,
и выдвинет деревня первый дом,
а я его, наверно, не узнаю,
но, устыдившись, не признаюсь в том...
1984
* * *
Дыханьем, шубами и смехом
трамвайчик изнутри согрет,
а теснотища не помеха,
скорее благо в декабре.
Приветствую вас, горожане,
не пожалейте же тепла,
как медяки подорожали -
как плата за уют мала!
Блаженствуют душа и тело,
и вот с раскачкою - в разгон
по улице заиндевелой
бежит оттаявший вагон.
1984
* * *
Просил, мотался, обещал,
сто телефонов прокричал,
потом в очередях торчал,
потом у земляков...
и целый день не замечал
московских облаков.
И даже Пушкин на Тверской
сказал: ну ты чудак,
ты здесь надолго ли такой,
не просквози чердак!
И голубь из-под ног взлетел,
уселся на карниз
и иронично поглядел
в глаза мне сверху вниз.
Плыл над Москвой июньский пух,
широкий ветер дул...
и я сказал себе: лопух!
и головой встряхнул.
Житейщины прозрачный лик
ладонью стёр с лица,
и сразу стал равновелик
внутри Садового кольца.
1987
* * *
Кто ты, по улице идущий?
ты смотришь, щурясь, на часы,
несёшь в авоське хлеб насущный
и улыбаешься в усы.
Влюблённый человек? мечтатель?
одно я точно знаю, друг:
как я, ты времени толкатель,
как все спешащие вокруг.
Я сам спешу, но тем не менее
тебя люблю душою всей,
за то, что ты мне современен
на шумной улице моей.
На улице, свежо умытой
июньским утренним дождём,
и потому уж знаменитой,
что мы с тобой по ней идём.
1987
* * *
Ещё один волшебник сбился
с пути, и мастерство оставит,
мир незаметно изменился,
одной души в нём не хватает.
Всеобщий дух ослабевает,
неясной горечью раним,
в час, когда кто-то забывает,
что нужен и незаменим.
Как будто в марте нет капели,
как будто пальца в кулаке,
или частушку вдруг запели
на тарабарском языке.
Пропавший должен возвратиться,
куда б его ни завело,
какой ценой ему простится
заброшенное ремесло...
1987
* * *
С нашими ли пороками,
бешенством и отчаяньем
быть на земле пророками,
йогами и врачами.
Смотрим глазами странными,
вдаль и куда-то вверх,
мы над земными ранами
словно пролётный стерх.
Нам ли вас успокаивать,
души вам бинтовать,
если своё раскаянье
некуда нам девать.
1987
* * *
Отступает дневная обуза,
ночь прозрачна и высока,
полыхающими медузами
звёзды близятся к чердакам.
Чуток каждый кирпич и гвоздь,
зябко ёжатся спящие здания,
их просвечивает насквозь
любопытное мироздание.
И когда небосвод притих
и луна выплывает в гору -
чей-то инопланетный чих
как предвестие разговора.
Я боюсь даже спичку зажечь -
сразу тысячу звёзд спугну,
на бог весть каком этаже
подхожу тихонько к окну.
1984
* * *
Деревенский, поселковый и столичный,
я не знаю, что милее мне:
песня петуха, гудок фабричный
или трель трамвая по весне.
Верю в лошадей и в интегралы,
в сослуживцев, и попутчиков дорог,
понимаю интеллектуала
и провинциальный говорок.
Добрые я помню имена,
если б было волшебство в законе,
всех, кого светло мне вспоминать,
я собрал бы и перезнакомил.
Чтоб сошлись по щучьему веленью
люди, годы, милые края,
в сердце есть такое поселенье,
там простая родина моя.
1984