Снег — странное белое слово,

Снег — странное белое слово,
Самое белое из белых слов.
Не спросят ни лед, ни мороз сурово
О цене Зимы у птиц и цветов.
 
Пространство от грешной земли до небес
Заполнили лютый мороз и снег.
Почему в Мир вселился кровавый Бес? —
Из живого не знает лишь Человек.
 
Зима холодным своим поцелуем
Людские сердца превратила в лед,
И весна, по которой мы так тоскуем,
Перегноем став, уже не придет.
 
Древних пророков сбылось пророчество:
Мир в кровавом оскале, законы забыты.
Бог скорбит, страшно Его одиночество —
Дети Его на Земле убиты.
 
Кто всеразъедающие, всепожирающие,
Страшные с Мира снимет проклятия?!
Чтобы жизнь и весна всепрощающие
Вернули нас снова в свои объятия.

**
 
Как ушли навсегда времена друидов

Как ушли навсегда времена друидов,
Ночь уходит в рассвет тревожно-глухо.
Я протянул руку к маковому цветку на бруствере,
Чтобы сорвав, засунуть его за ухо.
Руки, словно поцелуем, коснулась крыса.
Вздрогнул. Почудилось — я у смерти в объятиях.
Смешная крыса, они бы и тебя убили,
Узнав о твоих космополитичных симпатиях.
 
Сейчас ты касаешься руки англичанина,
Но перебежав безмятежно уснувший луг,
Ты с таким же удовольствием сможешь коснуться
Неподвижно-мертвых немецких рук.
Ты наверняка злорадно смеешься внутри,
Касаясь останков прекрасных некогда тел.
У них шансов выжить было меньше, чем у тебя —
Под взорванным небом мало кто уцелел.
Как же причудливо разбросаны наши тела
На французских, изрытых войной, полях.
И уже не спрятать бесконечный предсмертный ужас
В наших мертвых, широко открытых глазах.
Маки увяли, корнями напившись крови,
И, склонившись, скорбят по тем, кого здесь убили.
Только цветок, что у меня за ухом,
По-прежнему жив, лишь слегка поседел от пыли.

**
 
В его зловонном мозгу — гнилое болото

В его зловонном мозгу — гнилое болото,
В прикрытых глазах мерцает недобрый свет.
Там, где у человека душа, у него — крыса.
На него затравленно смотрим сквозь бездну лет.
Он лежит на руинах великих прежде империй,
На смятении, боли, бесконечных страданиях.
Тяжелый, задиристый и жестокий,
Несдержанный в поступках своих и желаниях.
Но если кто-то встает других смелей,
Раболепие покорных становится еще страшней.
 
Ошибается тот, кто решил — он у Бога в чести.
Богатство — уловка, что делает смерть трудней.
Железные сухожилия, которыми он нас наделил,
Тоже рвутся, только намного больней.
Ну, скажи, зачем женщине ее красота,
Если гибнут те, кто мог бы ее оценить?
Появление кошек делает крыс хитрей.
Темнота — наш хрупкий шанс до утра дожить.
 
Он видит все. Он не знает, что значит сон.
Он питается соками странных корней.
Нет ничего странного, что странное забывается.
Бывает, он в засуху теряет своих людей.
Ах, какая это ничтожная малость,
Это даже меньше, чем выпавший волос.
Его пальцы запихивают обратно в горло
Нечаянно вырвавшийся наружу голос.
Мы — всего лишь тени в пустыне отчаяния,
Где слепы и легки минуты прощания
С самими собой и с тобой, разложившийся Бог.

**
 
Возвращаясь мы слышали жаворонков

Ночь темна,
Но покуда мы живы, мы знаем
Какая угроза в ней таится.
 
Еле двигая разбитыми суставами,
Тащимся по изувеченной дороге в лагерь,
Надеясь коротким сном забыться.
 
Чу! Радость! Радость! Нежданная радость!
Слышите? Невидимые жаворонки поют в вышине.
Их песня льется на наши запрокинутые лица.
 
Смерть также просто, как и эта песня,
Может из темноты пролиться.
Но пока льется песня, она так красива!
Мы замерли, словно слепые уснули на песке,
Не догадываясь о начале прилива.
Ночь черна, как волосы девушек, о которых тоскуем.
А где-то смерть притаилась змеей
С последним отравленным поцелуем.

**
 

Охота на вшей

Совершенно голый, блестящий потом,
Конечности двигаются, на лице оскал,
Вертясь, как на раскаленной плите,
Воет, как воет в капкане шакал.
Одежда его кишит паразитами.
Обезумев, Он Богу шлет проклятия,
Хрипит разорванным криком горлом,
Но не может вшей разорвать объятия,
И в конце концов, потеряв надежду,
От свечи поджигает свою одежду.
 
Вслед за ним раздеваемся и мы,
Началась на блошиное войско охота.
И вскоре в дьявольской пантомиме
Принимает участие целая рота.
У наших силуэтов разинуты рты,
Причудливы пляшущие по стенам тени.
Они, словно хватая со стен оружие,
Бросаются в бой без страха и лени.
Схватка блошиной и человеческой плоти
Подобна схватке бойцов на арене.
Мы верим, схватка не будет вечной.
И однажды, блошиный владыка-мудрец,
Очарованный нашим безумным танцем,
Прикажет трубить сраженья конец,
И этой трубы неслышный звук
Убаюкает нас, избавив от мук.

**
 
Умирающий солдат

Он стонал: «Я хочу вернуться домой!» Он мог бы,
Да ветер иссяк в парусах сознания,
А затем — яркая вспышка и гром,
И планета под ним вздрогнула до основания.
 
Он хрипел: «Мой дом — орудийное укрытие.
Парни, по местам, согласно расчету.
«Воды... Воды» — стонал он — «Воды!»
«Об умирающем сыне Англии проявите заботу».
 
Мы ничем не могли ему помочь.
Вся Англия уместилась в слабеющем стоне.
«Воды! Дайте воды!»... И затих.
Смерть склонилась над ним в привычном поклоне.

**
 
Разрушение храма

Ужасающий гнев царя Соломона.
Где ты? Проснись! Мир заполнило зло.
У подножия царственного трона —
Планета, дарившая людям тепло.
О! Взгляни на красные облака.
 
Неужели солнце упало вниз?
Что это, похожее на расплавленное золото?
Чьей-то молнией рай проткнувший каприз?
Рай клубится дымом, в нем все расколото.
Умирает еще раз великий царь. Слабеет рука.
 
В дым превращаются его мечты.
Его дела не будут забыты.
Обгоревшие стены черны и пусты,
Барельефы оплавились и разбиты.
Все прошло, как последний вздох, как века.

**
 
Из ее распущенных золотых волос

Из ее распущенных золотых волос
Сотканы все мои дни.
Как луною, соткана бледность лица
Когда мы в ночи одни.
 
Глаза — два прохладных бездонных озера,
Я в них утонул душою.
В них отразившись, мерцание неба
Стало живою водою.
 
Ее мысли чисты, тело прекрасно,
Как льющийся с неба свет.
Я верю, надежды огонь не погасят
Ни войны, ни ветры лет.
 
Перевод с английского Аркадия Шляпинтоха.