Четвериков. Правда. 26 декабря 1922 г. № 293. С. 4.

«Рабочий директор товарищ Четвериков» — «Трамвай вытесняет клячу» — «О красивых вещах»

 

Первый «рабочий директор» Балашихинской фабрики товарищ Четвериков, как и вскоре назначенный на эту должность товарищ Морозов, родственных связей с известными промышленными магнатами московско-богородского текстильного узла Морозовыми и Четвериковыми не имели (последние, напомним, в числе прочего, в XIX в. владели суконной мануфактурой в Зелёновке). Объявляем, как принято в таких случаях, что все совпадения случайны (и символичны). И к слову, о совпадениях: в Купавне на фабрике братьев Бабкиных трудились мастеровыми некие Шелапутины.

Товарищ Четвериков происходил родом из сельца Жирково (которое упоминается под названиями Жерково и, что для нас представляется наиболее важным, Жарково) Богородского уезда Осеевской волости. Для читателя, незнакомого с географией края периода начала прошлого века, поясним: Осеевская волость в 1919 г. была включена в состав вновь образованной Щёлковской волости Богородского уезда с центром в деревне (или фабричной слободе) Щёлково (с 1923 г. — поселок, с 1925 г. — город). Через два года (1921) Щёлковская волость была передана Московскому уезду, а с упразднением в 1929 г. волостей и уездов ее территории вошли в состав Щёлковского района Московской области. Богородск, в свою очередь, с 1930 г. стал называться Ногинском, в то время как на землях сельца Жирково в 1932 г. был развернут Чкаловский аэродром.

17 января 1888 г. крестьянин села Городище Осеевской волости Федор Андреевич Желыбаев выдавал замуж свою дочь Прасковью. Женихом 22-летней девушки был венчавшийся вторым браком крестьянин сельца Жирково Петр Яковлевич Четвериков. Он был старше своей избранницы на 10 лет. В этом браке 9 мая 1890 г. и родился будущий первый директор национализированной в 1919 г. Балашинской фабрики Николай Петрович Четвериков. Его восприемниками при крещении в церкви села Трубино (ныне — в Щёлковском районе) значились вице-унтер-офицер в запасе Московского жандармского дивизиона Никифор Афанасьевич Четвериков и крестьянка села Анискино Евдокия Яковлевна Крылова[1].

Николай Петрович работал прядильщиком на Балашинской мануфактуре, что называется, с младых ногтей, и уже к 1914 г. стал мастером цеха. В 1911 г. (11 сентября) он женился на крестьянке села Александрово Рязанской губернии, 20-летней Феодосии Ефимовне Ивановой[2]. Своих первенцев, близнецов Ивана и Константина, родившихся 24 октября 1913 г., Четвериковы крестили в Никольско-Трубецком[3], следовательно к этому времени семья окончательно покинула родное сельцо и постоянно проживала в поселке Балашинской мануфактуры. К несчастью, оба младенца скончались в один день, 29 декабря 1913 г., «от воспаления желудка и кишок»[4]. Заметим, что младенческая и детская смертность была у нас настолько распространенным явлением, что в условиях низкоквалифицированной медицины, на фоне эпидемий и ввиду фактора проживания вблизи прядильного производства (где царила специфическая запыленность, в воздухе переносились завезенные с хлопком бактерии и т.д.) компенсировалась лишь многодетностью семей. По нашим подсчетам, из 172 человек, похороненных в 1913 г. в Никольско-Трубецком, значилось 124 ребенка в возрасте от нескольких дней до 16 лет. В последующие годы у Четвериковых, в их бытность на Балáшихе, родилась дочь Анна (20 ноября 1914 г.)[5] и двое сыновей: Виктор (9 января 1916 г.)[6] и Сергей (3 сентября 1917 г.)[7].

Политическая активность Четверикова начала проявляться задолго до революции. Если верить его краткой трудовой биографии, опубликованной в «Правде» под названием «Рабочий директор тов. Н. П. Четвериков», «в 1914-<19>15 гг. он во главе своего цеха ходил к буржуазному директору по поводу малого заработка, неправильных расценок и прочих нужд рабочих»[8]. Мы не знаем, какое образование получил Четвериков, но сопоставляя имеющиеся факты, в том числе даты рождения детей (1914, 1916, 1917 гг.), можно сделать, по крайней мере, один осторожный вывод: во время Первой мировой войны Четвериков определенно имел освобождение от несения воинской повинности, какое предоставлялось, в частности, инженерам-механикам, но могло быть получено и по семейным обстоятельствам — единственными кормильцами в семье. Позднее Четвериков все же ушел на фронт — добровольцем в Гражданскую, оставив на Балашихе жену с тремя малолетними детьми на руках и вверенную ему фабрику.

После октябрьской революции 1917 г. товарищ Четвериков выдвинулся по партийной линии: был избран в фабком и Совет рабочих депутатов, занял пост председателя Балашинско-Реутовского районного совета, состоял членом Московского уездного совета и волостного совета. Организовав при Балашинской мануфактуре профсоюз рабочих, Четвериков «на глазах фабриканта провел национализацию его фабрики»[9]. Однако, едва заняв должность председателя правления фабрики, в 1919 г. он добровольно отправился на фронт (новое рабочее правление возглавил Д. Ф. Бузин[10]). И если недолгое пребывание Четверикова на посту директора Балашинской фабрики на том и завершилось, то деятельность в качестве руководителя ключевых предприятий легкой промышленности РСФСР, карьерный взлет, головокружительные успехи и сокрушительное падение еще только предстояли перед ним.

В июне 1921 г. Четвериков был отозван с фронта на хозяйственную работу. Вернувшись на родную фабрику, он был зачислен на должность помощника директора и управляющего делами.

В ноябре того же года по плану Главтекстиля все крупнейшие хлопчатобумажные фабрики центрального региона были объединены в девять производственных трестов: Московско-Пресненский, Богородско-Щёлковский, Тверской, Орехово-Зуевский, Владимирский, Егорьевско-Раменский, Московско-Ликинский, Серпуховской и Иваново-Вознесенский. Вскоре Четверикову суждено было сыграть одну из ведущих ролей в Богородско-Щёлковском тресте хлопчатобумажных фабрик и выйти сухим из мутной воды громкого уголовного дела, разразившегося над всем руководством треста и завершившегося арестами, расстрелами, бегством одного из ключевых фигурантов и, в конечном счете, крахом и реорганизацией самого объединения. В трест, помимо бывшего Товарищества Балашинской мануфактуры (в это время фабрику возглавил Морозов), входили: Глуховская фабрика им. Ленина (бывшая Богородско-Глуховская мануфактура знаменитых Морозовых), Истомкинская фабрика им. Троцкого (бывшее Товарищество Истомкинской мануфактуры Шибаевых в Богородске), Соболево-Щёлковская фабрика (бывшее Товарищество мануфактур «Людвиг Рабенек» при станции Щёлково), Юсуповская фабрика (бывшая мануфактура Шлихтермана в селе Юсупово Подольского уезда), Болшевская фабрика (бывшее Товарищество мануфактур «Франц Рабенек» при станции Болшево) и Реутовская фабрика (бывшее Товарищество Реутовской мануфактуры) — в общей сложности семь хлопкопрядильных производств. Прослужив помощником директора Балашинской фабрики ровно полгода, 23 декабря 1921 г. Четвериков был «переброшен» руководством треста на Истомкинскую фабрику, «не работавшую почти во всё время революции»[11].

Положение бывшей Шибаевской мануфактуры было катастрофическим. Новый директор застал предприятие едва ли не в руинах: окна были выбиты, системы отопления и водоснабжения в фабричных корпусах и рабочих казармах не работали, никакой отчетности не велось. Предприятие состояло из двух фабрик: ткацкой и красильной. Первой требовалось 25 процентов ремонта станков и оборудования, второй — до 75 процентов. Из 1400 человек, проживающих в фабричном поселке, лишь 420 человек было занято в производстве. Остальные прозябали безработными. На учете значилось 200 тысяч пудов торфа, но в действительности топлива едва хватало на три дня. Фабрике грозило замерзание. Торфяники лежали под снегом, и вывозить торф с болот было решительно не на чем: два паровоза и железнодорожная колея требовали ремонта. Оставалось лишь нанять окрестных крестьян, но денег не было даже на оплату лошадей. К тому же крестьяне еще не выполнили гужевую повинность, в связи с чем их найм был под запретом. Надо сказать, что трест, имущество которого находилось в государственной собственности, носил в эпоху НЭПа все признаки самостоятельного хозяйствующего субъекта, работая на полном коммерческом расчете, и главной целью этого юридического лица было извлечение прибыли. Другими словами, гужевая повинность в пользу самого государства не распространялась на нужды государственных предприятий. Вот тут от Четверикова и потребовались все навыки талантливого руководителя, которые он великолепно проявил, договорившись на собственный риск с крестьянами. Те вырыли торф из-под снега, а оборудование фабрики было отремонтировано руками самих рабочих.

Уже через год, в декабре 1922 г., ткацкая фабрика Истомкинской мануфактуры работала на 75 процентах довоенного оборудования, а красильная выдавала 68 процентов довоенной нормы, выполнив к очередной годовщине революции 113 процентов своей производственной программы и заняв первое место по выработке, экономии, отчетности и прибыльности среди всех предприятий треста[12]. В 1922 г. энергичный Четвериков приступил к капитальному ремонту фабричных казарм, производственных цехов и узкоколейки к торфяникам, материально обеспечил два детских дома, наладил работу школы и ФЗУ, подтянул культработу и, проявляя к рабочим самое внимательное отношение, пользовался в рабочей среде всеобщим и заслуженным уважением.

И тут произошло необъяснимое: прибыльную Истомкинскую фабрику закрыли. В июне 1923 г., с целью снижения себестоимости производства, накладных расходов и цены на конечный продукт, оптимизации управленческого аппарата и штатной численности, стартовала кампания по концентрации производства, подразумевавшая перестройку всей московской промышленности. Комиссия по концентрации М.С.Н.Х., рассмотрев положение дел Богородско-Щёлковского треста, приняла решение, идущее вразрез с экономической целесообразностью и здравым смыслом.

«Богородско-Щёлковский трест. В результате концентрации закрываются фабрики: Истомкинская, Болшевская и Балашихинская. Юсуповская фабрика исключается из состава треста с передачей в другое объединение (выделено в публикации. — А. П.). Вопрос об Юсуповской фабрике остается спорным. Судьба этой фабрики будет окончательно решена после концентрации всех текстотрестов. Подлежат сокращению производственных рабочих — 2744, вспомогательных — 2318, служащих — 455. Нагрузка оставшихся предприятий повышается на 35%»[13].

Обратим внимание на два аспекта. Во-первых, с этого времени в официальную письменную речь начало входить прилагательное «Балашихинский» (вместо устаревающего «Балашинский»). Во-вторых, в ситуации, когда над Балашихинской фабрикой навис дамоклов меч концентрации, первый аспект едва не утратил навсегда свое лингвистическое значение.

Вопрос о закрытии Балашихинской фабрики разрешился так же неожиданно, как и возник (вспомним аналогичный кризис 1833 г., времен Н. И. Трубецкого, продлившийся несколько месяцев). Уже через два месяца после объявления о закрытии, не имея определенного плана действий и руководствуясь лишь умозрительными заключениями, комиссия М.С.Н.Х. под давлением профсоюза текстильщиков приняла решение Балашихинскую фабрику сохранить… закрыв вместо нее Реутовскую мануфактуру[14]. Так или иначе, спустя непродолжительное время как сама идея концентрации, так и ее непутевая реализация подверглись жесткой критике, и остановленные производства заработали вновь, но это уже другая история.

Истомкинской же фабрике не повезло, и ее руководитель Николай Петрович Четвериков был назначен директором на бывшую Морозовскую мануфактуру. Сегодня мало кто помнит, что именно ему, Четверикову, ставшему у руля «Глуховки», обязан своим трамвайным сообщением подмосковный Ногинск.

Не вспоминают об этом по двум причинам.

Во-первых, еще в 1930-х гг. имя Четверикова было основательно вымарано из истории богородских мануфактур. Так, в изданной в 1939 г. брошюре «Прошлое и настоящее Истомкинской фабрики» о восстановлении производства в 1921-1922 гг. рассказывается патетично и обезличенно. «В ноябре 1921 года пускается ткацкий корпус. Рабочие торжествуют, глядя на корпуса, освещенные ярким электрическим светом. В январе 1922 года заработала и красильная фабрика. Рабочие возвращаются на свое производство, подвозится продовольствие, налаживается работа и в цехах»[15]. И ни слова о том, кому персонально «торжествующие рабочие» обязаны своим возвращением к ударному труду. В том же ракурсе автором «Прошлого и настоящего» изображается открытие в Богородске трамвайной линии — в отрыве от действительных обстоятельств ее появления, не вспоминая при этом ни о печальном опыте концентрации, ни об авторе поистине революционной инициативы. «Губсоюз текстильщиков выдвигает мысль о постройке электрического трамвая. Эта мысль получает свое осуществление. Широко и стремительно развертывается строительная работа, и весной 1924 года трамвай сдается в эксплуатацию. То, что и не мечталось старым “отцам” города, власть рабочих осуществила»[16].

Во-вторых, не о чем стало и вспоминать: просуществовавший без малого одно столетие, ногинский трамвай был ликвидирован «отцами города» в 2010-х гг., а в 2023 г. свернулись все планы по его восстановлению.

Но обо всём по порядку.

Новому директору Глуховской мануфактуры товарищу Четверикову предстояло решить нетривиальную задачу. Необходимо было использовать 2 тысячи рабочих закрытой Истомкинской текстильной фабрики на «Глуховке», находящейся на расстоянии 6-7 верст от первой. Сначала возникла мысль построить новые общежития для «перебрасываемых» истомкинцев, но это требовало продолжительного срока и огромных затрат. Тогда и было решено построить электрический трамвай, который для усиления экономической базы предполагалось использовать не только для перевозки рабочих, но и для транспортировки 1 миллиона пудов топлива из района Истомкинской фабрики на Глуховскую и далее на станцию Богородск. Как писала в марте 1924 г. газета «Правда», «кроме этого, трамвай имеет большое значение для пролетарского населения огромной Глуховской фабрики и гор<ода> Богородска, смягчая ощущавшийся в последнее время довольно остро жилищный кризис соединением с рядом местностей, находившихся на далеком расстоянии от фабрик»[17]. Президиумом ВСНХ была одобрена организация акционерного общества для постройки и эксплуатации Богородского трамвая. Учредителями общества выступали Богородско-Щёлковский трест и Петроградский Эльмаштрест. Основной капитал акционерного общества первоначально составил 800 тысяч рублей золотом[18]. В итоге акции распределились следующим образом. Доля треста составила 60 тысяч червонцев (600 тысяч рублей золотом), 10 тысяч червонцев вложил Эльмаштрест, и еще 15 тысяч червонцев — Богородский уисполком[19]. Решение о начале строительства было принято в июле 1923 г.[20], и уже 2 марта 1924 г. состоялось торжественное открытие трамвайной линии. Регулярное движение открылось на следующий день[21]. Это был второй советский (после Баку) и первый уездный трамвай во всем Подмосковье.

Непостижимым образом не угодив в жернова «процесса трестовиков» (когда в конце 1923 г. на скамье подсудимых оказалось разом 50 руководителей Богородско-Щёлковского треста высшего и среднего звена), Четвериков в это время был, что называется на коне. Газета «Правда» отмечала «огромное содействие постройке трамвая, оказанное <…> директором Глуховской фабрики тов<арищем> Четвериковым и инженерами этой фабрики Панкрашиным и Барто»[22].

Надо сказать, что уже тогда он имел все шансы угодить в эти жернова вместе со всеми, но с ним это случилось позднее. В дальнейшем мы еще раз вернемся к теме Богородского трамвая, получившего за свою убыточность изрядную порцию критики в ходе судебного разбирательства. А критика в то время, особенно исходившая из уст государственного обвинителя, практически неизбежно влекла за собой приговор. Трамвай действительно генерировал убытки в первые годы эксплуатации (как и в свои последние, 2000-е годы). Однако уже в 1927 г. экономика трамвайного хозяйства резко пошла в гору. Трамвайное предприятие зафиксировало 50 тысяч рублей прибыли, перевезя за год 3,5 тысячи человек[23].

«Весело вызванивая, бежит богородский трамвай, — ликовала «Московская правда» в заметке «Трамвай вытесняет клячу», — яркими звездами горят вечерами фонари над трамвайными мачтами, скрашивая непроглядную темень уездного города…»[24].

После схлопывания Богородско-Щёлковского треста (подробно об этом расскажем в главе «Обручев и “обручевщина”» настоящего очерка) Четвериков был назначен директором на основанный в 1928 г. (введен в строй в 1929 г.) Ивановский меланжевый комбинат — одно из крупнейших предприятий текстильной отрасли своего времени. Для блестящей карьеры руководителя это высокое назначение стало началом конца (и, возможно, не только конца карьеры).

Всё началось с критики в «Правде». В 1932 г. Четверикова разносили за вычеты из заработной платы у обучающихся в техникуме мастеров. Во время учебных сессий мастера отсутствовали на рабочем месте по 1-2 месяца, за что их жалованье было серьезно (в разы) урезано. Четвериков, якобы, «заявил, что этим делом у него занимается директор по кадрам, и он поэтому не в курсе»[25]. Выдержав паузу в 10 дней, «Правда» продолжила хлестать Четверикова с новой силой. «Директор комбината т<оварищ> Четвериков не проявил необходимого внимания к рабочим-учащимся, не реагировал по-большевистски на сигналы о крупнейших недостатках в хозяйстве техникума»[26]. Досталось и его заму по кадрам Белинскому, и директору техникума Панкову. Решением горкома партии их сняли с работы. Четверикову поставили на вид, предложив в декадный срок пересмотреть систему оплаты труда учащихся техникума. Опытному аппаратчику и на этот раз удалось избежать непоправимых последствий.

«Правда» добила его в 1936 г., «Известия» — в 1937.

12 августа 1936 г. в «Правде» вышла разгромная статья под хлестким названием «Антигосударственные махинации на Меланжевом комбинате». На этот раз Четверикова критиковали за «безликие», «мрачные», черные, серые и «серо-грязные» ткани, длительный простой сложного красильного оборудования, 11 процентов брака, 100 тысяч метров ткани из «ослабленной» пряжи, порчу 300 тонн «драгоценного» сырья за одно полугодие. Публикация, подписанная заведующим красильно-отделочной фабрикой Меланжевого комбината Е. Барановым (в роли рабкора), завершалась абзацем:

«За ширмой общих процентов “выполнения” программы главное управление хлопчатобумажной промышленности не хочет разглядеть антигосударственной политики руководителей Меланжевого комбината»[27].

«Известия», вышедшие 4 марта 1937 г., разразились риторическим материалом за подписью М. Мирлэ «О красивых вещах». «А что директор Меланжевого комбината в Иванове тов<арищ> Четвериков обычно преподносит советским гражданам? Серые, тусклые ткани однообразных переплетений! Даже специальный приказ по этому поводу заместителя наркома легкой промышленности СССР тов<арища> Ерёмина не произвел на директора комбината впечатления. Руководство комбината упорно отстаивает мнение, будто в массовом текстильном производстве разнообразие невозможно…»[28].

На этой печальной ноте любые упоминания о Четверикове в советской печати как будто отрезало. И по сей день не вспоминают о нем — ни как о первом директоре Ивановского меланжевого комбината, ни как о директоре Глуховской фабрики, построившего ногинский трамвай, ни как о руководителе, поднявшем Истомкинскую фабрику в период послевоенной разрухи. И только как о первом рабочем директоре Балашинской мануфактуры о Четверикове иногда вспоминают — кратко, одной строкой.

В Книге памяти Ивановской области встречается запись: «Четвериков Николай Петрович. Год рождения: 1898. Место рождения: Московская обл., д. Марково. Приговор: ВКВС СССР, 22.11.1937 — ВМН. Расстрелян 23.11.1937»[29]. Поскольку никаких архивных сведений об однофамильце и полном тезке Четверикова, родившегося в конце XIX в. в подмосковной деревне, проживавшего в Иваново и расстрелянного по приговору Военной коллегии Верховного суда (рассматривавшей дела исключительной важности), не обнаруживается, мы имеем все основания полагать, что речь идет о «том самом» Четверикове. В годе рождения, очевидно, допущена ошибка (в записи указано: 1898, вместо 1890). Подобное встречается нередко: например, год рождения комсомольца Крупешина, указанный во всех краеведческих публикациях, также не соответствует фактической дате. Что касается топонима Марково, то самое время вспомнить один из вариантов названия места рождения Четверикова: сельцо Жарково. Расхождение в одну букву вполне может быть объяснено как особенностью почерка судебного секретаря, так и ошибкой при перепечатке протокола.

Завершая эту, наиболее полную, как нам представляется, на сегодняшний день биографию Четверикова, мы все же оставляем за собой право на ошибку — в том случае, если впоследствии будет обнаружено хотя бы одно подтверждение тому, что Четвериков после 23 ноября 1937 г. оставался жив.