В главе «Мануфактура Молошникова» очерка «Штрихи к портрету господина Л.» мы высказали осторожное предположение, что приглашение британского подданного Майкла Лунна в качестве директора мануфактуры П. Т. Молошникова состоялось через посредничество московской конторы «Л. Кноп». Новые изыскания, помимо того, что полностью подтверждают нашу гипотезу, проливают свет и на обстоятельства появления англичанина в подмосковной Балашихе, и на его роль в управлении хлопкопрядильным производством и учреждении Товарищества Балашинской мануфактуры.

Мануфактурная отрасль России XIX века хранила множество «закулисных тайн», неизвестных широкому кругу современников, одной из которых в течение долгого времени оставались особенности иностранных инвестиционных проектов в бурно развивавшейся «самой национальной отрасли России» — текстильной промышленности центрального региона. «Немецкие капиталы направлялись в Россию не как свободные излишки, не находящие себе применения на родине, а как сильное средство для удержания рынков сбыта»[1]. Это в полной мере относилось и к английскому капиталу немецко-русского предпринимателя, одного из пионеров инвестиционного рынка в России Людвига Кнопа.

Уроженец Бремена Johann Ludwig Knoop (в России — Лев Герасимович Кноп; 1821-1894), сын неудачливого торговца табаком, в 17-летнем возрасте (1838) отправился в Манчестер для работы в торговом доме «Де Джерси и Ко» (De Jersey & Co), совладельцами которого выступали его дядья. В конце 1839 года фирма занялась поставками в Россию хлопчатобумажной пряжи, и перед молодым Л. Кнопом открылась возможность отправиться в Москву для работы в качестве помощника торгового представителя[2]. В 1843 году амбициозному немцу предоставили карт-бланш на развитие в России рынка хлопкопрядильного оборудования. С этой задачей Л. Кноп справился настолько блестяще, что вскоре предстал монополистом в сфере поставок мануфактурного оборудования и хлопкового сырья, и уже в 1861 году занимал первую строчку в списке российских импортеров. Пущенная Л. Кнопом в октябре 1858 года Кренгольмская мануфактура (в Нарве) к концу XIX века считалась крупнейшим текстильным предприятием в мире. Кроме того, Л. Кноп владел крупными пакетами акций и входил в правления более 120 (по некоторым оценкам — до 200) важных текстильных компаний [3].

Приобретя в России баронский титул и славу «хлопкового короля», благодаря выдающимся личным качествам, Л. Кноп сыграл заметную роль в истории российской текстильной промышленности. И если современными исследователями достаточно хорошо изучен вклад Л. Кнопа в российскую экономику, то для русских экономистов XIX века анализ особенностей финансового участия Л. Кнопа в мануфактурных производствах России, сделанный на основе неожиданно открывшейся информации, произвел эффект разорвавшейся бомбы. Что же касается нашего краеведческого сообщества, то уровень влияния торгового дома Л. Кнопа на Балашинскую мануфактуру не оценен до сих пор.

Причинами неизученности этой темы нашими коллегами являются как ничтожно малое количество профессиональных публикаций историков промышленности и внешней торговли, сводящееся, в основном, к «общему знаменателю», упускающее многие важные детали отдельных кейсов Л. Кнопа, так и особенности ведения дел им самим, ревностно оберегавшим принципы коммерческой тайны. Впрочем, как выясняется, под видом коммерческой тайны российский барон Кноп хранил от огласки и государственные секреты Великобритании, откуда он напрямую получал директивы по выкачиванию за границу российского золота[4]. Наконец, преследуя цели по удержанию английского рынка сбыта промышленного оборудования для текстильного производства, торговый дом Л. Кнопа предпочитал сводить к минимуму документальное оформление сделок с российскими фабрикантами, применяя к своим котрагентам специально разработанный шифр.

Критически важное влияние Л. Кнопа на текстильную промышленность России, его финансовое и паевое участие в строительстве и работе многих текстильных фабрик сделалось явным только в 1895 году, когда получило широкую огласку так называемое «дело Сергеева» или «дело Лапинской мануфактуры», рассмотренное Московским окружным судом. Лапинская мануфактура оказалась в настолько тесных отношениях с конторой Л. Кнопа, «что достаточно было со стороны этой последней простого желания “проучить” компаньонов товарищества этой мануфактуры и всё дело должно было ликвидироваться самым скандальным образом»[5]. Один из компаньонов Лапинской мануфактуры, купец второй гильдии Н. Ф. Сергеев обвинялся торговым домом Л. Кнопа в расхищении имущества. В ходе судебного разбирательства выяснились с «поразительными подробностями» условия, в которых находилась буквально «подмятая» под англичан текстильная промышленность России. «Рост бумагопрядения, привлечение в эту область капитала — больше заслуга Кнопа, нежели Морозовых, Хлудовых, Малютиных, Коноваловых и прочих представителей хлопчатобумажной промышленности. Но за какую цену? Не было, кажется ни одного предприятия, где бы, выражаясь мягко, не ощущалось стремления Кнопа к закабалению»[6].

Административной и коммерческой стороной дела в торговом доме Л. Кнопа занимался «блестящий персонал, все первые известности на бирже, которых знает вся Москва, а они всех фабрикантов. Во главе этого громадного дела <…> и организатором его стоял Р<оман> Р<оманович> Мак-Гиль. (имеется в виду Р. Гилл, англ. — Hill, партнер Л. Кнопа, владелец компании Hills Collieries, которая являлась постоянным поставщиком каменного угля и хлопка-сырца для текстильных проектов Л. Кнопа в России через отделение торгового дома в Санкт-Петербурге — А.П.). Процесс заказа и сооружения фабрики обыкновенно происходил так. Надумал фабрикант строить ту или другую фабрику и является с почтительным видом в контору, куда уже ранее наведывался, будут ли с ним иметь дела и впредь. Одного его имени конторе достаточно, чтобы тотчас справиться: какая у него фабрика, не было ли провинности по отношению конторы, сколько у него и его жены денег, где положены, сколько его фабрика приносит дохода или убытка. Само собою разумеется, что такой фабрикант удостоится приема только в том случае, когда справка благоприятна. Окончательные переговоры вел сам Роман Романович, и окончательная резолюция его выражалась словами: “хорошо, мы тебе построим фабрику”. Обрадованный фабрикант в таких случаях иногда осмеливался заметить, что он-де слышал о кое-каких новостях и усовершенствованиях, и просит, чтобы это было введено в новую фабрику, но всегда получал сердитый ответ: “это не твое дело, в Англии лучше тебя знают”. Таким образом фабрика заказана, заказчик вероятно получал свой номер в списках конторы, и тогда контора сообщала своему агентству в Англию, что для такого-то № в России следует оборудовать такую-то фабрику. Агентство сносилось по этому поводу с механическим заводом. Допустим, что заказанная фабрика есть прядильня на данное число веретен. Фирма Br. Platt имеет готовые размещения машин на прежних фабриках <…>, все готовые модели и шаблоны»[7].

Империя Л. Кнопа, возводившая для российских купцов фабрики «под ключ», владела значительными пакетами акций ряда московских банков и нескольких хлопкоторговых фирм, в том числе в Средней Азии и в США (где в период Гражданской войны «южане» торговали хлопком по бросовым ценам), и была финансово заинтересована в российской угольной промышленности. Однако в контексте нашего исследования нас более интересует отношение Л. Кнопа к упомянутой британской машиностроительной компании «Platt Bros.», базировавшейся в городе Олдэм (Oldham), из окрестностей которого, как мы помним, происходил родом Майкл Лунн[8], и о привлечении Л. Кнопом английских специалистов в качестве директоров подконтрольных ему российских мануфактур.

Между Л. Кнопом и производителем прядильного оборудования «Братьями Платт» было заключено, действовавшее на протяжении десятилетий, эксклюзивное соглашение, по которому «Платт» поставляли свое оборудование в Россию исключительно посредством торгового дома «Л. Кноп», а торговый дом, в свою очередь, не имел права завозить в Россию аналогичное оборудование других производителей. Несколько позднее, уже после смерти Льва Герасимовича, Кнопы породнились с владельцами «Платт» через брачный союз[9], а деловые отношения между компаниями, установленные Кнопом-старшим, сохранялись вплоть до Первой Мировой войны. Аналогичные эксклюзивные контракты были заключены Л. Кнопом с почти одноименной (аффилированной) компанией «Mother Platt», производившей электрооборудование (лампы и динамо-машины), с заводами «John Musgrave and Sons» и «Hick Hargreaves» — производителями паровых котлов и машин. Характерно, что не только промышленное оборудование, но и строительные материалы для кноповских фабрик, «за исключением дерева и кирпича, выписывалось из Англии, как например, колонны, чугунные потолочные балки, лестницы чугунные, половые плиты, фундаментные плиты и даже болты с гайками (sic!) разных сортов»[10].

«Общее правило, что если кто устроит что-либо через посредство конторы Кноп, то должен оставить всякое желание выбрать ту или другую фирму, хотя бы даже из английских, а также ту или другую систему машины или аппарата. Ему прямо предложат то, что находят нужным в конторе <…> Когда контора берет на себя установку какого-либо аппарата или процесса в каком-либо производстве, то неизменно ставит мастера-англичанина. Сборку машин производят монтеры-англичане, приезжающие нарочно из Англии; даже самые простые работы или установки не доверяются местным техникам»[11].

Контора Л. Кнопа набирала специалистов для работы в России исключительно в Англии. Вербовка на должности директоров происходила по указанию английских контрагентов Л. Кнопа. «Само собою разумеется, что директором в Россию едет мастер или какой-либо заведующий отделом. Для того, чтобы попасть на ту или другую должность, никаких талантов обнаруживать не требуется. В Англии прядильным делом не занимаются инженеры и вообще образованные люди, а к нам едут очень часто плохо грамотные даже на родном языке, а в общем все очень невысокого уровня развития. За период последних двадцати лет уже не все англичане, ставленные кноповскою конторою, были вновь выписаны из Англии. Некоторая часть персонала уже набиралась из англичан, выросших в России; это сыновья и племянники англичан, много лет ранее выписанных конторой Кнопа. Эта английская молодежь говорит по-русски, но она жила в тесном кругу своего английского общества, редко получала общее наше школьное образование, а еще реже высшее. Обыкновенно для них это считалось лишним. Высшие по должности выписывали для себя из Англии гувернеров и учителей <…> На каждой из больших фабрик найдутся воспоминания и часто целые легенды о таких сынках <…> Для того, чтобы быть годной на получение самостоятельных мест, такая молодежь посылалась предварительно в Англию для окончательного образования или изучения производства, как об этом всегда громко объявлялось. Они там пребывали сроком от нескольких месяцев до года или двух и являлись уже совершенно готовыми стать самостоятельными директорами или механиками»[12].

В подтверждение нашей гипотезы о вербовке М. Лунна на Молошниковскую мануфактуру конторой Л. Кнопа достаточно было бы сопоставить лишь тот факт, что англичанин, как это известно балашихинским краеведам, приехал на фабрику с целью пуско-налаживания оборудования фирмы «Платт» (с которой у Л. Кнопа, как уже было нами замечено, существовали исключительные партнерские отношения), или же сопоставить известные нам факты биографии М. Лунна и его сыновей со сказанным здесь несколько выше, если бы мне не обнаружили прямого указания на то, что мануфактура Молошникова была учреждена при непосредственном участии Людвига Кнопа. Более того, из десятков (если не сотен) текстильных фабрик, построенных Л. Кнопом в России, Балашинская мануфактура входила в число его самых первых проектов.

Авторы немногочисленных современных публикаций по истории торгового дома Л. Кнопа опираются, в основном, на монографию английского историка, доктора Стюарта Росса Томпсона «Российская внешняя торговля XIX — начала XX в. Организация и финансирование», опубликованную в русском переводе в 2008 году. Используя в своей работе, рассчитанной на исследователей экономической истории, не только архивные документы банкирских домов Великобритании, но и книги, изданные в XIX веке в России, автор монографии, в частности, пишет (в русском переводе): «В 1843-1847 гг. Кнопу доверили оснащение восьми российских бумагопрядильных мануфактур, среди его первых клиентов значились такие известные русские текстильные магнаты, как Баранов, Балашов (здесь и далее курсив наш — А.П.), Гусев и Морозов»[13].

В отечественном исследовании кноповских мануфактур «Вестника общества технологов» 1895 года, между прочим, читаем следующее: «<…> с <18>43 года по <18>47 год было выстроено 8 прядилен, в том числе: Реутовская, Барановская, Морозовская, Балашинская, Гусевская и другие»[14]. Обратим внимание читателей, что если Морозовская и Барановская мануфактуры названы так по фамилиям их владельцев — Морозова (Никольская) и Барановых (Троицко-Александровская) соответственно, то Балашинская и Гусевская — по месту их географического расположения (последняя находилась в Гусь-Хрустальном). Эта лингвистическая тонкость ускользнула от переводчиков, как и факт строительства торговым домом Л. Кнопа Балашинской мануфактуры (Молошникова) ускользнул от историков, авторов википедийных статей и балашихинских краеведов. Таковы трудности «обратного перевода» — с русского на английский и затем обратно на русский.

Фабула событий, которую мы можем реконструировать, сопоставляя вновь обнаруженную информацию с ранее опубликованной нами в очерке «Штрихи к портрету…», в общих чертах, представляется нам более или менее ясной. Приобретя у князя Н. И. Трубецкого Балашинскую мануфактуру, преуспевающую в производстве шерстяного сукна, московский купец второй гильдии П. Т. Молошников обращается к Л. Кнопу с желанием существенно перестроить фабрику за счет английских инвестиций. Блестящая карьера Л. Кнопа взлетела после эффектного «стартапа» — поставки прядильных машин на Никольскую фабрику Саввы Васильевича Морозова в с. Зуеве Московской губернии (ныне — город Орехово-Зуево). Вслед за С. В. Морозовым к Л. Кнопу обратился И. Ф. Баранов, строивший прядильню близ Александрова в соседней Владимирской губернии. Уже первые машины, выписанные Л. Кнопом, приехали в Россию «с полным комплектом английских мастеров и рабочих, не только для сборки и установки машин, но и для работы на них, чтобы обучить русских»[15]. Именно этим решением — массово завозить в Россию мастеров-англичан — был обусловлен дальнейший коммерческий успех Л. Кнопа. До него никто из инвесторов, имевших, в том числе, собственные торгово-промышленные связи с Англией, не рисковал подобным образом. Конкуренты Л. Кнопа (к примеру, компания отца и сына Киселёвых) свернула собственные инвестиции в английское оборудование, когда на рынке появился торговый дом с английским капиталом, английским оборудованием и английскими специалистами (и то, и другое, и третье — в промышленных количествах). На фоне успехов Л. Кнопа в его начинаниях спрос на услуги по возведению фабрики «из коробки» (используя готовые решения) среди русских купцов и текстильных промышленников возрос моментально. П. Т. Молошников оказался, таким образом, одним из первых (в числе первых восьми) в огромной череде заказчиков Л. Кнопа (точного их количества и, тем более, поименного списка клиентов торгового дома история не сохранила, прежде всего, стараниями самого Л. Кнопа). Пуск Молошниковской мануфактуры состоялся, как максимум, в 1847 году. С одной стороны,  это событие произошло на 11 лет раньше строительства Л. Кнопом собственной Кренгольмской мануфактуры, а с другой стороны, это лишний раз подтверждает высказанное нами в «Штрихах к портрету…» допущение, что работа М. Лунна на фабрике в Балашихе началась не позднее 1847 года (напомним, по информации, закрепившейся в историографии края, приглашение М. Лунна состоялось в 1850 году, что едва ли соответствует реальному положению дел[16]).

Не афишируя долевого участия в проектах российских мануфактуристов, Л. Кноп, вместе с тем, выстроил собственную финансово-промышленную империю на том, что, привлекая английский капитал, предоставлял неограниченный кредит московским купцам именно в обмен на паи (в форме долговых векселей) в мануфактурных товариществах. Газета «Русские ведомости» так охарактеризовала сложившуюся в текстильной отрасли ситуацию.

«Товарищество на паях, обычная форма большинства наших мануфактур, в действительности существует только на бумаге; хозяевами, фактическими распорядителями в ней являются не пайщики, не юридические владельцы предприятия, а совершенно посторонние лица, в данном случае торговый дом Кнопа»[17]. Такая специфика участия Л. Кнопа в мануфактурной отрасли России, будучи хорошо известной фабрикантам и пользующаяся у них значительным спросом, была скрыта от внимания широкого научного и экономического сообщества вплоть до рассмотрения судом дела Лапинской мануфактуры в 1895 году, возымевшим широкий общественный резонанс. Впрочем, сам Л. Кноп, умерев годом ранее, не застал этот судебный процесс, положивший начало экономическому угасанию его гигантского детища. В 1890-х годах российские фабриканты, во многих случаях сами будучи экономически и финансово независимыми инвесторами, старались дифференцировать производственные процессы таким образом, чтобы максимально избавиться от опеки торгового дома. Столкнувшись на рубеже столетий с центробежной тенденцией, торговый дом вынужден был освобождаться от принадлежавших ему активов, включая крупнейшие предприятия, такие как Богородско-Глуховская и Кренгольмская мануфактуры (последняя была продана Ротшильдам)[18].

Взгляды экспертного сообщества на ситуацию разделились. Одни заговорили о том, что русские фабрики оказались в кабале у Л. Кнопа и что вся мануфактурная отрасль России находится под гнетом Англии. Другие, в основном — благодарные клиенты торгового дома, заявляли, что деятельность конторы облагодетельствовала Россию, и что без участия Л. Кнопа русская промышленность не достигла бы столь высокого уровня. Подобной точки зрения придерживаются и некоторые современные исследователи, вдохновленные коммерческими успехами Л. Кнопа (не забывающие к слову упомянуть и о том, что его энергичность и цепкость унаследовали потомки — Эрнст Альбрехт, известный европейский политик, и его дочь Урсула фон дер Ляйен, первая женщина на посту председателя Европейской комиссии[19]).

Что же касается М. Лунна, то его роль в управлении делами Балашинской мануфактуры, с учетом открывшихся обстоятельств, еще более удаляется от образа самобытного чудака-благодетеля, «так много сделавшего для нашего города», что его именем назвали улицу, а над могилой (очень трогательно!) взяли шефство ученики местной гимназии. С момента своего появления на фабрике и, что более важно, до самой своей смерти (М. Лунн пережил Л. Кнопа на год) балашинский англичанин был не столько самостоятельным актором, сколько являлся тайным представителем (хоть в том, конечно, были прекрасно осведомлены все его компаньоны — от Молошниковых до Карзинкиных с Шелапутиным) международной корпорации «Л. Кноп». Только этим объясняется и «странный» переезд респектабельного англичанина со всем своим семейством в лесную подмосковную глушь, и вхождение М. Лунна (нанятого управляющего, а не финансового магната) в состав акционеров Товарищества (на этапе создания которого фабрику, разумеется, продолжал контролировать Л. Кноп), и заведенный обычай обучения в Англии своих сыновей с последующим включением их в состав директоров всё той же мануфактуры, и присутствие на фабрике английских мастеров (по крайне мере, в 1860 году здесь работало 8 иностранных специалистов)[20].

Казалось бы, участие в Товариществе богатейших московских промышленных финансистов, какими, безоговорочно, были Карзинкиниы и Шелапутин, могло позволить Балашинской мануфактуре выйти из-под финансового контроля Л. Кнопа и диверсифицировать поставки сырья (Карзинкины владели плантациями хлопка в Средней Азии). Если бы это произошло, то семейство Луннов, вероятно, покинуло бы Россию значительно раньше 1918 года.

Однако, как свидетельствуют банковские архивы Великобритании, по крайне мере, на рубеже 1880-1890-х годов (в это время строился дошедший до наших дней фабричный поселок), кредитная линия Балашинской мануфактуры в лондонском банкирском доме «С. Клейнворт» достигала 18 тысяч фунтов стерлингов (больше, порядка 20-30 тыс. ф. с., было лишь у Никольской мануфактуры Морозова). Кстати, в том же банкирском доме кредитовались Охтинская бумагопрядильня («номер один» в зашифрованном списке Джерси и Кнопов), а также Московский Учетный, Московский Торговый и Московский Купеческий банки, в правлениях которых Кнопы держали своих представителей[21]. Наконец (мы писали об этом в «Штрихах к портрету…»), торговый дом «Л. Кноп» — и как юридическое лицо, и через своего представителя К. Прове — продолжал входить в состав правления Товарищества Балашинской мануфактуры даже в начале 1900-х годов (когда Шелапутин жертвовал на благотворительные проекты целые состояния). И в то же самое время дети и внуки М. Лунна сохраняли за собой возможность, пройдя недолгую коммерческую или инженерно-техническую подготовку в Великобритании, вернуться в Россию юридически полноправными «директорами» (членами правления) товарищества. Над этим англо-русским промышленно-финансовым благополучием, несомненно, возвышалась тень покойного Льва Герасимовича (и, конечно же, меркантильные интересы наследников торгового дома).