«Судилище, - подумал окунь -
Червивый крючкотвор-судья.
При нем неотвратимым роком
Уловок полная бадья.

Погибнут, как ахилл и гектор,
Две жертвы - рыба и червяк.
Как повелел суровый некто,
Разрушит вечный город враг.

Бессильно то, что сердцу мило,
Когда грядет могучий рок -
Кому-то славные могилы,
Кому-то с окунем пирог.»

Он мизантроп, мой окунь старый,
Магистр всяческих наук.
Он испытал этапы, нары
И кандалов железный стук.

Зелено-синие наколки
Его избороздили грудь.
Там император в треуголке
И вошь, дрожащая чуть-чуть.

Старик сегодня пьян, как Галич,
Вина отведав полкило.
И вот поэтому едва ли
Он различит добро и зло:

То не рыбак идет неспешно
С удилищем, суров и худ,
А я, не злой, хотя и грешный,
Любуюсь на заросший пруд.


Клит

Красиво сложен, крепко сбит,
В осоке вырос Мелас Клит.

Как македонский меч, жестока
Ко всем прибрежная осока,

Но служит превосходным кровом
Мужам неробким и суровым,

Каким и был мой друг и брат.
Такие правду говорят,

Поскольку древний корень «честь»
В обычном слове «честность» есть.

Мой Клит поведал мне о многом,
Что отдаляет нас от Бога:

«Особенно - привычка врать.
Она для вас вторая мать!» -

Сказал однажды Клитос Мелас
Мне, ставшему белее мела.

«Да чтоб ты в юности погиб,
Негодный оборзевший гриб!» -

Воскликнул я, под корень срезав
Товарища клинком железным.

Пронесся ветр. Я ощутил,
Что стало меньше честных сил.

Слеза, как листья на осине,
Затрепетала, а в корзине

Главою честною поник
Мой Клит, отборный боровик.

И ложь, увидя клитов прах,
Совой заухала в кустах.


Соловей

Его сольфеджио не учат,
И муки творчества не мучат,

Не беспокоит год от года 
Меняющая вкусы мода.

Его не слушает народ,
А он поет себе, поет.

Неподалеку от помойки
Поет уверенно и бойко -

Среди бетона и асфальта
Своим неповторимым альтом.

Поет весной по всей планете,
Как вечно маленький лоретти,

И на заре, и на закате,
Покуда вдохновенья хватит.

Но умолкает ночью звездной,
Когда, повылупившись в гнездах,

Беспомощны и бестолковы,
Пищат певцы эпохи новой.