Было то самое время, что когда-то звалось «вечером». Понятие умерло, когда над полюсом включили добавочное Солнце — день и ночь уравнялись, и теперь «вечер» значился просто меткой в потоке общего бытия.

Мы — Ли, Клим и я — стояли на крыльце Дачи молча. Мы общались иначе: пакетами, короткими импульсами, что мгновенно складывались в готовые смыслы. Слово «Дача» выудил Клим, наш любитель древностей, из общих баз. Мы пришли сюда за «аутентикой» — что значило лёгкое сумасшествие.

Дача торчала укором прогрессу, заросшая самовоспроизводящимся биопластиком. Мы вошли внутрь. И нас накрыло.

Воздух здесь был живым. В нём смешалось всё: кислый дух истлевших тканей, ржавая металлическая горечь, сухой привкус пластика, древесная труха — и что-то сладковатое, тягучее, разлагающееся. Мы чихнули, закашлялись, отшатнулись. Лёгкие, привыкшие к стерильности, захлебнулись этим миром.

— Это… невозможно, — выдавил Ли.

Клим дышал жадно, прикрыв глаза. Лицо его дёргалось — от отвращения и восторга сразу.

— Это и есть аутентика. Не синтезированная.

Мы — трое Homo Novus, повелители технологий — не могли шагнуть: наши носы впервые за долгие годы дышали нефильтрованным воздухом.

Клим свернул вправо, к стеллажам. Ли водил сканером по стенам, но рассеянно, почти по инерции. Я пошёл вглубь, в темноту.

Там я услышал гул. Низкий. Ровный. Вибрирующий. Древний, механический. Я остановился, толкнул дверь. Она поддалась с долгим скрипом — петли не смазывали лет сто.

В углу стоял белый шкаф. Я коснулся стенки пальцем — импульс прошёл сквозь материал. Внутри — минус пять по древней шкале.

— Ли, иди сюда.

Он подошёл. Я кивнул на шкаф.

— Работает. Сто лет. Наверное, больше.

Ли пошарил вокруг и удивился.

— По стенам — медная сеть, по ней идёт ток. Генераторов нет, откуда — непонятно.

— На крыше я видел тёмные панели. Может, от Солнца.

— От добавочного? — Ли усмехнулся. — Оно светит пятьдесят лет. Значит, панели заряжались всё это время. Или он просто не умеет умирать. Как всё здесь.

— Открой, — произнёс Клим из-за спины.

Я взялся за ручку и дёрнул. Дверца открылась со сдавленным всхлипом. Оттуда потянуло сухим, спёртым холодом. Внутри, на полках, стояли банки и бутылки. Многие — с белым налётом, мёртвые. Но одна в углу бросалась в глаза. Прозрачное стекло, этикетка «Московская особая». Жидкость внутри — кристально чистая.

Я взял бутылку. Стекло обожгло пальцы ледяной сухостью.

Мы вышли на крыльцо, и она переходила из рук в руки.

Ли приложил палец к горлышку, послал импульс.

— Этанол, вода, примеси. Дозировать нечем — только прямо из горлышка. Колпачок металлический, зубчатый по краю.

Я сжал нижний край пальцами, надавил. Металл продавился с хрустом. Интуитивно потянул вверх — алюминиевая юбочка соскочила и осталась в пальцах мятой сморщенной лентой.

Из горлышка потянуло резким, спиртовым духом — колючим и холодным. Мы замерли. Казалось, бутылка в моих руках дышит.

— Открыл.

Наклонил. Из горлышка плеснули прозрачные капли, упали на доски, оставили мокрые пятна.

— А теперь как это пьют?

Приложить горлышко к губам — неудобно. Плеснуть на ладонь — глупо.

— Нужен сосуд, — ответил Клим.

Я вернулся внутрь. В сумраке Дачи свет с крыльца выхватывал мебель. Буфет. На столешнице — три чашки с отколотыми краями, пара ложек. И в углу — сложенный гармошкой плоский диск.

Мутно-белый, с кольцевыми волнами. Никакого интерфейса. Сжал — гофры пружинят. Нажал сильнее — сложился плотнее. Потянул за край. С шелестом начал разворачиваться: кольцо за кольцом. Встал ровным стаканом на плоском донышке.

Вышел на крыльцо. Поднёс к горлышку, наклонил бутылку. Жидкость хлынула, наполняя его до краёв.

— Кто первый?

Ли протянул руку. Я передал стаканчик. Он неуклюже взял его обеими ладонями. Поднёс к губам, замер, вдохнул, поморщился. Запрокинул голову, глотнул — шумно, жадно. Дрогнуло горло. Ли замер, прикрыв глаза. Выдохнул хрипло. Открыл глаза — и они блестели.

— Холодное. А внутри — горячее. Чувствую каждую каплю.

Он улыбнулся. Передал стакан Климу. Тот принял осторожно, пальцы легли поверх следа Ли. Отхлебнул — поморщился, но сделал ещё.

— Горько. А потом — сладко.

— Это тепло, — отозвался Ли. — Оно внутри.

Клим протянул стакан мне. Я глотнул. Холод обжёг горло, следом разлилась обжигающая волна. Закашлялся, но внутри уже горело.

— Недурно, — выдохнул я хрипло.

Ли отошёл к стеллажу, качнулся, задел плечом полку. С неё рухнула книга в рваном переплёте — прямо мне на ногу. Я вскрикнул, схватился за голень. На обложке я успел прочитать: «Сборник фантастики. XX век».

— Этот Ли, нехороший человек, — выдавил я. — Мне на ногу сборник фантастики сбросил, падла!

Мы замерли. Нелепо, смешно и мощно. Ли расхохотался — громко, заливисто. Клим хмыкнул, потом засмеялся следом.

— Падла? — переспросил Ли, вытирая слёзы. — Что значит?

— Не знаю. Но звучит правильно.

Мы замолчали. Водка разошлась по телу. Мир поплыл, размяк. Мозг замутился, замедлился. Я глянул на свет добавочного Солнца на дне стаканчика.

— А давайте позовём девчонок.

Ли и Клим уставились на меня. «Позовём» — архаика. «Девчонки» — женский пол. Зачем?

Но тела отозвались. По спинам побежали мурашки. Желание смутное, неконкретное, мощное. Не данных — присутствия. Прикосновения.

Мы сидели на крыльце. Бутылка почти пуста. Стаканчик тёплый от наших рук.

— Вот как жили предки, — произнёс я. — Они чувствовали настоящее.

Клим взял бутылку, налил остатки в стаканчик. Протянул мне.

— За них. За тех, кто складывал посуду. Хранил холод. Оставлял следы губами.

Я снова взял его. Выпил до дна.