Летнее утро заползло во двор вместе с солнцем — не сразу, а так, будто кралось, переваливаясь через забор. Валера проснулся в своей коморке с видом на теплотрассу, где ржавые трубы дышали паром, как уставшие драконы. С самого рассвета под ребром ворочалась злость — тупая, как ржавый гвоздь, засевший в доске. От вчерашнего разговора с управляющим. Или просто от жизни.

Вышел во двор. Взял метлу — продолжение руки, задубевшей от грязи. Стал мести. Пыль висела в воздухе, садилась на робу, пропахшую потом и табаком, оседала на ресницах. Мёл яростно, выбивая из асфальта окурки и само утро, — слышно было, как метла поскрипывает, как шуршит сор, как за гаражами просыпается город.

Потом настал час баков. Перетащил одного монстра от третьего подъезда к седьмому. Потом обратно. Возил их по кругу, как ослик привязанный, — только колышка не было, а круг был. От третьего к седьмому, от седьмого к третьему.

К полудню солнце расплавило асфальт, он стал мягким, как сургуч. Желудок скрутило. Антракт. Развернул бутерброды — хлеб с маслом, масло уже подтаяло, пропитало бумагу. Ел, глядя на свой надел: качели с оторванным сиденьем — как повешенный, машины у гаражей — испуганные звери. Народ проходил мимо, иногда кивал, как статуе в парке. Иногда шипел за упавший ошмёток, будто он, Валера, был виноват, что мир крошится. А он мел. И возил. Смысл? Хлеб встал в горле комом.

После перекура взял шланг. Резина — тёплая, живая, как удав после обеда. Вода хлынула с присвистом, ударила по иссохшей земле у клумб. Сначала лил куда придётся, смывая серость с плитки. Но струя наткнулась на маргаритки. Жёлтые сердцевинки — как пуговицы на детской рубашке, которой уже лет тридцать, а лепестки — потрёпанные, но гордые. Дрогнули под напором, отряхнулись… и вдруг стали ярче. Чище. Валера навёл струю точнее и видел, как земля жадно пьёт, как листья блестят, словно начищенные медяки. Полил пожухлую петунию — та вздохнула, расправила плечи. Закончив, швырнул шланг, побрёл в каморку. День кончался. Бессмысленный, как перекур без сигареты.

Тут подкатил Петрович. Из кармана торчало горлышко. В руке — пакет, от которого несло селёдкой, луком и чем-то ещё, чем пахнет только человеческое счастье.

— Валера! Сейчас тут вмажем!

— Может, у тебя? — спросил Валера исподлобья.

— Какой у меня! Там Люська.

Злость ещё копошилась внутри. Но от вида Петровича — вечного узника подвалов, его мешковатой фигуры, его рук, никогда не знавших покоя, — что-то дрогнуло.

— Заходи, — буркнул Валера и отодвинул ящик.

Петрович расчехлил закусь: селёдка на газете, хлеб, лук колечками, огурцы — целый пир.

— «Анекдотец!» — потирал он руки. — Встречаются два школьных приятеля. Один спрашивает другого: «Ну как устроился? Работа не пыльная?»

— Дворник я...

Валера грустно хмыкнул, вспомнив, как мечтал в детстве стать летчиком или, хотя бы, проводником поезда «Москва – Симферополь».

Петрович тем временем водрузил поллитру на столик.

Первая стопка — молча. Выдохнули, опрокинули, поморщились. Тепло поползло по жилам, разгоняя гвоздь.

— Денёк... — выдохнул Валера. — Контейнеры туда-сюда...

— Ага, — крякнул Петрович. — Я в подвале у пятого — труба плачет. Тьма. Крысы — с собаку! Вылез — солнце! Воздух! А ты говоришь...

— Какое солнце? — усмехнулся Валера. — Ржавые тачки, гаражи?

— А цветы?! Глянь! Маргаритки! Пионы! Прямо балерины после душа!

— Будто ты их видел.

— Балерин... нет. Не видал. Зато однажды лицезрел голого негра в бане. Но он, наверное, наш. Уж больно ловко матюгался!

— Тогда точно наш, — согласился Валера и хмыкнул.

Он накатил ещё и посмотрел в окно. Там уже начинались сумерки. Маргаритки белели маленькими фонариками, светились изнутри. Пионы, тяжёлые и влажные, покачивали пышными головами — спасибо, мол. Петуния тянулась к небу, и небо было высоким. Асфальт — старый, потрескавшийся, но чистый. Баки стояли строго на своих местах. Весь двор, залитый алым закатом, выглядел ухоженным. Мирным. Будто кто-то прибрался в мире.

— Красота-а... — протянул Петрович, чокаясь просто так, от избытка. — Она, братан, мир и спасёт!

Валера молча выпил. Тепло внутри было уже не от «беленькой». Другое. Тихое. Петрович балагурил про Люську, про трубы, но Валера слушал краем уха. Смотрел в окно на преображённый двор. Злость ушла, растворилась, как пыль под струёй. Осталась усталость. Но и что-то ещё — крошечный росток, пробивающийся сквозь трещину.

Из-за чего завтра он снова возьмёт метлу. Потому что этот двор, этот кусочек вселенной, подметённый и политый им, — он был чист. И в нём цвели цветы.