О злодействе и возмездии

Дверь скрипнула. Ну, как скрипнула. Дверь всегда скрипит, когда её открывают. Это не значит ничего. Просто дерево. Просто петли.

Родион стоял на площадке. Дрожал. Не от холода — в Петербурге холодно всем, но не все трясутся. Трясло от мысли, что сейчас убьёт старуху. Мысль была не своя. Он её где-то подхватил — на лекции, в трактире, в разговоре. Таких мыслей тогда носилось много. Студенты вообще народ впечатлительный.

Алена Ивановна открыла. Маленькая, сухенькая, в шерстяной кофте, поверх которой был надет передник.

Глянула на него, как на козлёнка, который сам пришёл на убой. Козлёнок был слишком худым. И изнеможенным. Такого каждый мог пожалеть. Нет, не каждый. Она — пожалела. И впустила. Но не потому, что пожалела. А потому, что он пришёл её укокошить. А это меняло дело.

— Входи, батюшка.

Голос у неё был как у человека, который повидал всё. И ещё немного сверх того.

Родион вошёл. В прихожей пахло ладаном. На гвозде висела старая шаль. На полу стояли галоши.

Они перешли в гостиную с выцветшими обоями. Там стоял комод красного дерева. На комоде — часы в футляре. Бронзовые. С маятником. Тикали ровно. На столе — белая скатерть. Блюдце с сухарями. Сахарница. Две ложки.

— Чё-то ты какой-то болезный, — почти сочувственно констатировала хозяйка.

— Лихорадка.

— А принёс чего?

Достал папиросочницу. Серебряную. Стоила она рублей пять. Может, шесть. Он принёс её как заклад. Но пришёл он не за деньгами.

Алена Ивановна покрутила её в пальцах. Пальцы были сухие.

— Барахло.

Родион обиделся. Не на неё. На себя. За то, что пришёл. За то, что дрожит. За то, что вообще ввязался.

А процентщица, услышав что-то на улице, отвернулась затылком. Из него, из этого жилистого затылка, торчала жалкая, тощая косичка.

«Совсем крысиный хвост!» — мелькнуло у Родиона. И тут же, резко, как внутренний приказ: «Пора!»

Пальцы нырнули под пальто, нащупывая шершавое дерево топорища.

Не успел.

Что-то оглушительное, твёрдое и стремительное обрушилось на него сзади, по самой башке. Мир накренился, заплясал, как пьяный на Масленой, потеряв ось. Топор глухо, с тупой обречённостью брякнул о пол.

Ещё удар! Темя его расползлось, стало тёплым, влажным, почти уютным. Он грохнулся лицом вниз, в запах пыли и воска. Сознание лопнуло, легко и неотвратимо, как мыльный пузырь.

Кровь — тёплая, густая, точь-в-точь вчерашнее дешёвое вино — медленно, живыми, неспешными узорами потекла по щелям половиц.

Лизавета стояла так, будто только что закончила несложную работу по дому. Молоток покоился в её сильной руке покорно. Дышала ровно. Смотрела с доброй, почти простодушной улыбкой на сестру, которая тыкала стоптанным башмаком в бездыханный бок Родиона — не шевелится.

Алена Ивановна подняла топор, взвесила на руке, будто на рынке кусок мяса. Охнула.

— Третий за месяц.

Не то чтобы с гордостью — просто отметила факт.

— Студентишка. Все с речами. «Тварь дрожащая». «Право имею». Книжечки под мышкой. Они думают, что убийство — это идея. А убийство — это ремесло.

— Топор в хозяйстве пригодится! — отозвалась Лизавета.

— Предыдущий с кочергой припёрся, — не успокаивалась процентщица. — А тот, до него, душить хотел. Крови, вишь, боялся. Стыдно, право! Как в баню без веника.

Потом она вышла на лестничную площадку. В вечный, промозглый полумрак. Вгляделась вниз, в зияющий каменный колодец:

— Потащили. К Мармеладовой.

Лизавета вздохнула — не от жалости, а от предстоящего усилия. Подхватила Родиона под мышки. Выволокла под коптящий фонарь. Разбитый затылок блеснул мокро и тускло. Алена Ивановна ухватила за лодыжки. Сестры, не спеша, вразвалку, потащили его вниз, по лестнице.

Во дворе стояла Соня. Худая, как тень. В пальто не по размеру. Рукава длинные. Пальцы выглядывали из них, как мыши из нор. У неё была тележка.

— Вези, Сонечка.

Глянула на мёртвого. Перевела взгляд на старух. Снова на него. Ей хотелось закричать. Но она не закричала. Потому что кричать было бесполезно. Она это знала. Все знали.

— Долг прощаю, — сказала Алена Ивановна. — И вот тебе подарочек. Серебро.

Она взяла папиросочницу. Холодная. Как всё в этом городе.

— А этого вези. На пустырь. За Сенной. Яма там. Глубокая. Знаешь.

Тележка покатилась. Колесо скрипело. Тело качалось под рогожей. Рогожа была старая, дырявая. Из-под неё выглядывал ботинок Родиона. Левый. Правый остался на лестнице. Никто не заметил.

— Замок проверить надо, — буркнула Алена Ивановна. — Мало ли. Ещё один припрётся.

— Ухват бы новый притащил, — мечтательно прицокнула Лизавета. — Наш проржавел.

— И лужу сотри. Как следует.

Сестры полезли обратно, на четвёртый этаж. В своё логово. Туда, где витал вечный, смешанный запах: медный — от денег, восковой — от образов… и теперь — этот, липкий, ещё тёплый, сладковато-противный. Запах свежей крови. Решительно перебивавший даже вчерашние щи.

Теперь уже привычно-возбуждающий.

Алена Ивановна щёлкнула замком. В гостиной лампадка перед потемневшим ликом горела ровно и спокойно. Старуха сняла заляпанный передник, повесила на гвоздь. Провела ладонью по столу — стёрла невидимую пыль. Тишина вползла в комнату. «Ну вот и порядок», — подумала она.

И лампадка моргнула, как будто соглашаясь.