Туфли стояли на платформе. Одни. Без женщины. Женщина была отдельно. Или — не была. Туфли — были. Это — точно.

 

Аннушка работала в гастрономе. Масло она не пролила — его и так не было. Но по документам — пролила. Так что всё сошлось. Начальство осталось довольно. Аннушка — тоже. Никто ничего не потерял. Кроме масла. Которого не было.

 

Каренина шла по платформе. Не Каренина, конечно. В смысле, тоже Каренина, но не та. Или всё же та. В общем, просто женщина. Но из благородных. В пальто. С авоськой. Поскользнулась. Упала. Под электричку. Электричка шла медленно, поэтому успела извиниться.

 

Анка-пулемётчица — та самая, но постаревшая — курила приму и смотрела на происходящее из тамбура. Масло — жалко. Масло — это масло. А пулемёт — это другое. Пулемёт — это язык. На котором говорят. Впрочем, пулемёта у неё давно не было. Был только муж, который пил. Муж говорил: «Ты бы, Анка, смазала что-нибудь». Она смазывала.

 

На вокзале стояла очередь в кассу. За билетами. Куда — не знали. Куда-то туда. Но туда билетов не было. Билеты были — не туда. А не туда — не надо. Так что очередь стояла. Стояла и стояла. Как очередь. Как жизнь.

 

Пётр Верховенский — инженер — стоял и морщился. Он всех считал либералами. Даже себя. Особенно себя. Расстрелял бы. Но был обеденный перерыв. А после обеда — уже не хотелось. После обеда хотелось спать. Или — не хотелось. Один чёрт.

 

В конце очереди маячил Петруха. Он завидовал Анке — она уже сидела в поезде, жопе было уютно на деревянной лавке, и ещё у ней был пулемёт. Он же не знал, что пулемёта не было. Он думал — был. Так было лучше.

 

Петьке он тоже завидовал — думал, что у того шашни с Анкой.

 

А Петька, тот, что из анекдота, завидовал Петрухе — считал, что у того шуры-муры с Гюльчатай и всеми женами Абдуллы сразу. В общем, все обзавидовались. Петруха — Петьке. Петька — Петрухе. Оба — ВасильИванычу, который давно умер и потому был счастлив. Потому что он ничего не знал. Ничего не хотел. Ничего не говорил. Молчал. И это молчание было — ответом. На все вопросы. Сразу. И навсегда.

 

Петька решил выпить. Купить в ларьке армянский коньяк, переклеить этикетку на французскую и пойти в гости тут к одной, но боялся, что у него не примут керенки. А других у него не было.

 

Каренина оказалась жива. Протянула червонец.

 

— На, возьми, Петька.

 

Петька хотел сказать «благодарствую». Но постеснялся. Потом подумал: а вдруг его обвинят в политической близорукости? Вдруг — не так поймут? Вдруг — не те? Всё время — не те. Всю жизнь — не те.

 

Но червонец взял. Червонец был — настоящий. Или — нет. Один хрен. Главное — взял.

 

Анка увидела и размечталась. А вдруг Каренина и её облагодетельствует? Даст на чулки. Шёлковые. Тогда — можно и с Петькой. Или с Петрухой. Или с обоими.

 

Чулки были — мечтой. Мечта была — чулками. Со стрелками. Как у той. Которая — не та. Но — та.

 

Вот куплю себе чулки, и жизнь наладится — продолжала мечтать Анка.

Но те самые чулки-то мечтали о других ножках. Которые размокают в пенном растворе в ванной, мажутся персиковым кремом и надеваются на узкие дорогие туфли.

 

Которые — стояли. На платформе. Одни. Без женщины. И это было — главное. Потому что туфли — это туфли. А женщина — это женщина. И никогда наоборот. Даже если наоборот. Особенно — если наоборот.

 

А электричка — ушла. С остановками. Со всеми. И с Карениной. Которая — хромала. Но — в буфет. За белужьими боками и антрекотами. Ещё она там прикупила масло. Которого не было. Но по документам — было.