Гурманы

Алупка. Небо — уже не день, ещё не ночь — расползалось по краям, как акварель, которой дали высохнуть на солнце, а потом снова смочили. Где-то справа темнел зубчатый хребет Ай-Петри, а внизу, за обрывом, Чёрное море дышало ровно и сонно. Месяц, тонкий до прозрачности, висел над этим пейзажем будто бокал, который поднесли к губам, но так и не отпили. Облака таяли бесследно, оставляя только смутное обещание, что они были.

Они сидели на подоконнике, бёдрами касаясь друг друга.

— Посмотри на небо, — сказала она, привалившись к нему плечом. — Это круассан. Позавчерашний, правда, закатился в молоко.

— Нет, — ответил он, щурясь так, словно пытался разглядеть не луну, а собственное отражение в её зрачках, — это лосось. Тонкий ломоть, копчённый на ольхе. Он дразнит картофельное пюре, которого нет. Блюдо без тарелки.

— Флиртует с пустотой, — согласилась она и закрыла глаза. Тогда он увидел, как дрожат её ресницы — так дрожит парус, когда ветер только собирается, но ещё не решил, дуть ли.

— Голод, — выдохнула она. — У меня внутри — только голод. Почему мы не взяли с собой ничего? Магазин откроется утром. Хотя бы сухарик, что закатился под комод тёти Сони.

— Тётя Соня, — повторил он, и это прозвучало как название забытой страны. — Она умерла не мелочась: оставила нам этот склеп. В буфете — ни крошки, лишь пыль с отпечатками фарфоровых слоников.

— Продадим его? — спросила она.

— Останемся здесь, — ответил он.

— Состариться на море? — усмехнулась она. — Морщин не хочу, — она провела пальцами по вискам, — грудей-наволочек и целлюлитных ляжек.

— А я не собираюсь стареть, — засмеялся он, и смех прозвучал как попытка доказать, что осетрина ещё первой свежести. — Я отжимаюсь. Иногда. И не курю уже два дня.

— Думаешь, поможет?

— Я буду плескаться в живительных соленых волнах! Каждый день!

— Хватит хвастаться. И чем мы будем здесь заниматься?

— Я куплю баркас. Ты сошьёшь паруса из занавесок и будешь ждать меня на причале, — сказал он с той серьёзностью, с какой дети договариваются о правилах игры в сумерках, чтобы не бояться темноты. — Слюнявя губы от голода. А я приплыву с рыбой-коровой — вымястой, нелепой, как тётя Соня в молодости.

— Я приготовлю буайбес из медуз, — усмехнулась она. — Сократ голодал, но мы-то не философы. Да, ты знаешь, вчера во сне нас съели папуасы. Жуть, правда?

— В чьём сне? — он замер. — Папуасском? Или в твоём?

— В нашем. Сожрали, даже не накормив предварительно.

— Несправедливо, — согласился он, подумав, что в последний путь надо уходить сытым. Как преступников перед казнью — это ведь тоже этикет.

— Я бы выбрала борщ, — сказала она.

— Не надо про еду, — засмеялся он, и смех рассыпался, как бисер по кафелю, — и тогда он понял: хочет не борща, а её, — и дыхание споткнулось.

— Заведу кота, — объявила она, глядя в щель между ставнями.

— Когда нет мышей, кот — роскошь. Как воспоминания о сыре.

— Для души, — продолжила она. — Буду согревать им постель.

— А я?

— Ты будешь спать на диване. Ты стал похож на спящий вулкан.

— Перестану, — пообещал он, зная, что это ложь, потому что вулканы не перестают быть вулканами — они просто ждут.

— Диета, — шепнула она в темноту, — и пиво...

— Обычно хватает сил только чтобы хотеть, — признался он, и слова его растворились в поцелуе — сухом сначала, дрожащем, а потом она приоткрыла рот, и он проник в неё языком.

Луна поднялась выше и теперь лизала подоконник, как бездомная собака, которая помнит, что здесь когда-то пахло едой. Но они уже не смотрели на луну. Они смотрели друг на друга, и в их расширенных зрачках умещалось всё, что они не сказали. Он провёл пальцем по ткани, там, где угадывался сосок.

— Груди, — сказала она, обнажая плечо, и ткань упала, открыв округлость в лунном серебре. — Сравни с чем-нибудь. Только не банально.

Он замер. Метафоры, как чётки, перебирал в уме — но все они были пошлы. Тогда он просто наклонился и поцеловал её в ключицу, где под кожей бился пульс — быстрый, как у колибри, — а потом в ямку между грудей, вбирая этот ритм в себя.

— Торт «Эстерхази», — прошептал он. — Два коржа, пропитанных коньяком. Загар — глазурь из горькой шоколадки. Но это только слова. По-настоящему... — он поднял голову, встретил её взгляд — тяжёлый, полуприкрытый, — по-настоящему это просто ты. И я голоден так, что готов съесть тебя целиком. Медленно. Сначала языком, потом губами, потом зубами — чтобы ты чувствовала каждое прикосновение как последнее.

— Зачёт, — прошептала она, и в голосе проступила хрипотца, которой не было раньше. Тогда он поцеловал её в шею, и она запрокинула голову, открывая горло, как певица перед высокой нотой. Его руки скользнули под платье, и она выдохнула — прерывисто, освобождаясь от всего, что они говорили до этого...

В спальне пахло старым деревом и сухой лавандой. Кровать скрипнула под их тяжестью, когда они упали на неё сплетённые, и он вошёл в неё медленно — она встретила его движением бёдер.

Потом лежали в обнимку под шерстяным одеялом. За окном, сквозь щель между ставнями, пробивался серый предрассветный свет. Где-то за стеной запела птица. Он смотрел на её спящее лицо и думал: голод, который они кормили словами, утолён — не едой, не даже друг другом, а той тишиной, где слова становятся лишними, потому что всё уже сказано без них.

И когда под утро луна оторвалась от подоконника и уплыла за горы, как уставший официант, уносящий пустые тарелки, они всё ещё лежали в обнимку — дышащие в унисон.