Алупка. Небо — уже не день, ещё не ночь — расползалось по краям, как акварель, которой дали высохнуть на солнце, а потом снова смочили. Где-то справа темнел зубчатый хребет Ай-Петри, а внизу, за обрывом, Чёрное море дышало ровно и сонно. Месяц, тонкий до прозрачности, висел над этим пейзажем будто бокал, который поднесли к губам, но так и не отпили. Облака таяли бесследно, оставляя только смутное обещание, что они были.

 

Они сидели на подоконнике, бёдрами касаясь друг друга.

 

— Посмотри на небо. Это же круассан.

 

— Нет, — ответил он, щурясь, — это корочка пармезана. Тонкая, почти прозрачная, с сухим желтоватым изломом.

 

— Флиртует с пустотой.

 

Она закрыла глаза. Тогда он увидел, как дрожат её ресницы — так дрожит парус, когда ветер только собирается, но ещё не решил, дуть ли.

 

— Голод. У меня внутри — только голод. Почему мы не взяли с собой ничего? Магазин откроется утром. Хотя бы сухарик, что закатился под комод тёти Сони.

 

— Тётя Соня, — повторил он, и это прозвучало как название забытой страны. — Она умерла не мелочась: оставила нам этот сарайчик. В буфете — ни крошки, лишь пыль с отпечатками фарфоровых слоников.

 

— Продадим его?

 

— Останемся здесь.

 

— Состариться на море?

 

— А я не собираюсь стареть, — засмеялся он, и смех прозвучал как попытка доказать, что осетрина ещё первой свежести. — Я отжимаюсь. Иногда. И не курю уже два дня.

 

— Думаешь, поможет?

 

— Я буду плескаться в живительных соленых волнах! Каждый день!

 

— Хватит хвастаться. И чем мы будем здесь заниматься?

 

— Я куплю баркас. Ты сошьёшь паруса из занавесок и будешь ждать меня на причале, — сказал он с той серьёзностью, с какой дети договариваются о правилах игры в сумерках, чтобы не бояться темноты. — Слюнявя губы от голода. А я приплыву с рыбой-коровой — вымястой, нелепой, как мечта изголодавшегося Робинзона.

 

— Робинзон хотя бы ел кокосы. А вот Сократ голодал сознательно, но мы-то не философы... Я бы сейчас приготовила всё, что угодно. Да хоть буайбес из медуз. Впрочем, у нас нет и медуз. Да, ты знаешь, вчера во сне нас съели папуасы. Жуть, правда?

 

— В чьём сне? Папуасском? Или в твоём?

 

— В нашем. Сожрали, даже предварительно не накормив.

 

— Несправедливо, — согласился он.

 

— Я бы выбрала борщ.

 

— Не надо про еду.

 

Он засмеялся, и вдруг понял: хочет не борща, а её.

 

— Заведу кота.

 

— Когда нет мышей, кот — роскошь. Как воспоминания о сыре.

 

— Для души. Буду согревать им постель.

 

— А я?

 

— Ты будешь спать на диване. Ты стал похож на спящий вулкан.

 

— Перестану, — пообещал он, зная, что это ложь, потому что вулканы не перестают быть вулканами — они просто ждут.

 

— Диета... и пиво...

 

— Обычно хватает сил только чтобы хотеть.

 

Луна поднялась выше и теперь касалась подоконника, как бездомная собака, которая помнит, что здесь когда-то пахло едой. Но они уже не смотрели на луну. Они смотрели друг на друга, и в их расширенных зрачках умещалось всё, что они не сказали.

 

Потом лежали в обнимку под шерстяным одеялом. В спальне пахло старым деревом и сухой лавандой. За окном, сквозь щель между ставнями, пробивался серый предрассветный свет. Где-то за стеной запела птица. Он смотрел на её спящее лицо и думал: голод, который они кормили словами, утолён — не едой, не даже друг другом, а той тишиной, где слова становятся лишними, потому что всё уже сказано без них.

 

И когда под утро луна оторвалась от подоконника и уплыла за горы, как уставший официант, уносящий пустые тарелки, они всё ещё лежали в обнимку — дышащие в унисон.