I

 

Крутится эквилибрист,

вытянуты пальчики…

Вдруг задумался, повис,

как Дидро на палочке.

 

Он не то чтобы устал

фортель отрабатывать,

но случается тоска

даже с акробатами.

 

В изумительном трико,

ловкий, не изнеженный,

он побьет любой рекорд,

но висит в манеже –

 

ни вперед и ни назад,

вовсе без движения.

Зал как раз заерзал, зал

хочет продолжения.

 

Нет, висит. А ведь аншлаг

и цветы с тесемками…

Но у каждого – душа.

А душа – потемки.

 

 

II

 

Там, где чудо свершается под литавры и в грохоте,

где сердца восхищенные бьют ритмичный набат,

светской львице испорченной приглянулся для похоти

в черной маске со скрипкою цирковой акробат…

 

А под утро изнеженно шепчет в кудри барочные:

«Мускулистый мой юноша, ты работал на бис.

Но я штучка капризная, баронесса порочная.

Ты же неподражаемый, но всего лишь – артист».

 

Продолжала рассеянно и, без признаков робости

– с откровенной вульгарностью, – показав наготу:

«А теперь, мой восторженный, ты уйдешь без подробностей.

Ты уйдешь – и не встретишься». Он ответил «уйду».

 

…«Вам жонглировать судьбами, мне – всего лишь предметами,

– тихо вымолвил юноша, улыбнувшись анфас, –

скрипка плачет для публики, я – артист. И поэтому

мне подвластно в трагедию претворить грезо-фарс».

 

И, кумир шумных девушек, и, вконец зацелованный,

он – избранник реальности и каких-то там сфер –

как стоял! Как под куполом. Юный и не взволнованный.

И к виску непокорному подносил револьвер.