Полночь не столь молодых утеха,

сколько зрелых, которым уже не до смеха.

Я воюю с бессонницей, тень на ключ

свою заперев. Та почти не двинется

с места, свернувшись в ногах сутуло.

Я сижу взаперти, не вставая со стула

с расшатавшейся спинкой. Февраль колюч.

Дождаться б весны. За окном гостиница

 

с видом на стены, откуда пленный

безучастно взывает к тебе, плоти бренной

не давая развеяться. Мысли вслух

натянуты этой зимой на борозды

мозга, как нить паутины липкой.

Или то, что неискренней кличут улыбкой.

Или струны скрипичные. Взгляд мой сух,

на то несмотря, что печальней повести

 

комната эта ещё не знала.

Я сижу взаперти. Жду покорно финала

затянувшейся жизни, который всем

судьбой уготован. На радость темени  

спрятав себя среди стен от ветра,

в полумраке сижу. Пыльной комнаты недра –

наблюдательный пункт. Я почти совсем

отчаялся. В общем, завис во времени.

 

Видишь ли, тянет побыть вне света.

Зацепиться мечтой за радушное лето,

находясь, между тем, у скупой зимы

за пазухой. Что в основном рассказчики

нам изливают? Конечно, душу.

Данной целью ведомый, покой твой нарушу.

Неспроста же я старости жду. Пойми,

суть дела не в ней, а в дубовом ящике.

 

К слову, одно из безвестных чучел

рассуждает, которому возраст наскучил.

Говорит пусть уже и не друг, зато,

клянусь, и не враг. Поспешу заранее

это отметить. Я словно в коме

беспробудной, и рядом ни особи кроме

насекомого, бьющего твид пальто

на вешалке, тихо внедрившись в здание.

 

Я не ропщу. Просто грустно как-то

на душе. Такова констатация факта

этой ночью февральской, то снег, то град

швыряющей тёмным домам за шиворот.

Веки не в силах смежить, тоскую

безнадёжно уже и не вспомнить какую

большей частью бессонную ночь подряд.

А ночью, как водится, всё навыворот.

 

Днём же посредством окна, по праву

отдавая им должное, чопорных фрау

догола раздеваешь глазами. Роль

весьма аппетитная, как я думаю.

Нынче, пожалуй, одно осталось –

формы их вспоминать. Безобидная шалость,

и не более. Что ж, перейти позволь

к подробностям, коих и стал я суммою…

 

Здравствуй, дружище! Стареешь или

не спешишь? Отдавая скопившейся пыли

как бы должное – той, что лежит пластом

на разных предметах, – не дую в бороду.

Так интерьер не рябит хотя бы.

Впрочем, пыль не тревожу я ветхую, дабы

всё же помнить, что в этом, почти пустом

пространстве, нет той, по чьему я поводу

 

вновь загрустил, позабыв про ужин.

Всё одно к одному. Одиночеству нужен

был подопытный кролик. Последним став,

вконец одичал, ночь за ночью будучи

обществом в обществе. Тень от тела

норовит слиться с тенью от штор то и дело,

за которыми пялится, как удав

голодный, на окна фонарь, к полуночи

вяло подмигивать звёздам, крыши

освещающим, вдруг принимаясь. Всё тише

бьётся сердце в груди. Я ушёл в запой

нежданно-негаданно. Нет, не жалости

ради, но дружбы былой во имя

обращаюсь к тебе. Старость, хоть и незрима,

но близка. Потолкуем давай с тобой

о том, что нас ждёт в этой самой старости.

 

Впору сказать о зубах, поскольку

те придётся забрасывать скоро на полку  

перед сном каждый раз. Видит бог, отнюдь

не это пугает. Страшны последствия.

Их не минуешь ни так, ни эдак.

Можно только прошамкать, наевшись таблеток:

«Ах, как шаль, что нельзя ничего вернуть!»

А дальше всё просто: с кротом соседствуя,

 

вовсе усохнешь. Чем дальше, друже,

тем мрачней перспективы мои, то есть уже.

В добровольном плену ледяных гардин

каких горьких дум о развязке к разуму

только не липнет! В последних смысла

ни на грош. Моя верная память зависла

на событиях прошлого. Будто джинн

в бутылке, сижу взаперти. По праздному

 

телу гуляет озноб. Особа

грезит исподволь пледом, дрожа от озноба.  

Только вряд ли мне душу согреет плед,

лежащий в секунде пути от истого

немца, забытого свыше кем-то,

всё твердящего, словно молитву: «Memento…».  

Скоро стукнет четвёртый десяток лет

мне, грешному. Время спешит неистово…

 

Жизнь – это плаванье. Дни похмелья –

океан. Напороться рискую на мель я,

как без штурмана юзом плывущий бриг 

на всех парусах. Расписные прелести

жизни вдали за кормой остались.   

Год за годом летят. Остаётся усталость.

И уже не приходится ждать интриг.   

Плести же подавно. Тем паче в зрелости.

 

Пусть эта фраза послужит веским

аргументом. Премьера провалится с треском.  

Впрочем, ящик, в который сыграешь, встреч

стать местом рискует. Там плоть в пирожное

вдруг превращается, ибо некто,

в силу небезызвестного блюду аспекта,

под землёю не дремлет. К чему беречь

свои очертанья? Прими как должное…

 

Тихо-то! Будто в гробу, пожалуй.

Я безвольно обмяк, словно плащ обветшалый,

что повесился в старом шкафу. Сам плащ

от моли всё той же страдает с осени. 

В общем, на стуле грущу скрипящем.

Зачастую что ищем мы, то не обрящем.

Ночь. Холодная комната. Столь, хоть плач,  

скудный декор, утонувший в проседи

 

с прошлого лета. Углы, в которых

паутина. Журналов желтеющих ворох.

Ход часов, исполняющих трель на бис,

хотя их не просят об этом. Замерший

глобус, чья сфера слегка кренится.

И, конечно, окно, всё в узорах – граница

между тем, что внутри, фортепьяно близ

немого с отрядом простывших клавишей,

               

и февралём, что снаружи. Это  

назовём неотъемлемой частью сюжета.

Нарушает гармонию лишь одно:

устав от осадков, враждуя с оными,

щупает тусклый фонарь упрямо

содержимое комнаты этой, где драма  

разыгралась. Мишень фонаря – окно,

висящее между нагими клёнами…

 

Зябко. Не спится и явь ни к чёрту.

Взгляд, свой путь начиная от города Порту,

держит курс на Ямайку. Виной тому,

конечно же, глобуса вид, облезшего

там, где Антарктика. Взгляд ни разу

не моргнёт. Я сижу, запрещая течь глазу.

Эти недра февраль превратил в тюрьму.

А сам я, должно быть, похож на лешего.

Как бы там ни было, данным местом

я доволен. Без разницы, раз уж известен

главный фокус: моё бытие лишь сон

безумца в застенках убогой клиники

где-нибудь с моргом холодным рядом.

Так и есть, я уверен. И если не адом,

то чистилищем падших в раю персон

зовут пессимисты сей мир и циники…

 

С птичкой из меди пробили полночь

заводные часы. Сколько им, и не вспомнишь.

Силуэт, что под ними, ни дать ни взять,

копается в прошлом. Виски, пульсируя,

болью объяты ввиду событий.

Я сижу взаперти, напрочь всеми забытый,

обратить то, что было, мечтая вспять.

Скрежещет зубами персона сирая.

 

Чем мне похвастать в сухом остатке?

Я отвык среди прочих брести по брусчатке,

предпочтя не сливаться с толпой. Я плох

сегодня, изгоем в своём же племени

став. Не кляни, что твой сон тревожу.

Что пишу то о духе своём, то про кожу.

Зря надеясь уснуть, я считаю блох

в уме. Иным словом, закис до времени.

 

И невдомёк ни судье, ни вору,

выйду всё-таки я или плотно зашторю

гладь окна безразлично. Всему виной

моё одиночество. Время тянется,

медля с рассветом. А там пернатый

из часов разразится привычной кантатой,

дверцей дома скрипя своего резной.

Проверено. Жмущийся к стулу пьяница

 

снова увидит фантом на жерди.

Наша жизнь есть движение. В сторону смерти,

я добавил бы. Каждого ждёт тоннель.

За ним точка света, к себе манящего.

Нервы мои, как курок, на взводе.

Нынче мне нездоровится. Что-то на вроде

меланхолии. Впрочем, за пять недель

обвыкся спокойствия ради вящего…

 

Зябко. Тверёзый мой взгляд по миру

продолжает блуждать. Мозг насилует лиру.

И ни звука при этом. Поток из рифм

слагается в строфы. Они, пусть медленно,

всё же всплывают со дна пучины.

На поверхности рябь. Иным словом, морщины.

У поверхности с рябью – барьерный риф.

Что дальше, за ним, никому неведомо.

 

Я не сторонник досужих басен.

Час пробьёт. Самому я себе не опасен

стану впредь, словно утренний чай, остыв.

Грызёт меня совесть, подобно деспоту.

Память стучит по мозгам, как дятел.

Если б знал ты, на что половину потратил

бытия своего я! Точь-в-точь Сизиф,

катящий валун свой постылый без толку.

 

Что я по сути своей такое

в данный миг, старина? Манекен на покое,

вне последнего пару десятков дам

успевший раздеть, за инстинкты ратуя.

К слову, имён их уже не помнят

полушария мозга, а с ними и комнат –

мест событий. Все дамы остались там.

А здесь сфера глобуса, стул и статуя…

 

Длинная стрелка на цифре девять.

Та, что шире, на тройке почти. Что же делать

с подступающей старостью мне моей

и с тем, что не верю в души скитания?

Оговориться б, мол, смерть ничтожна,

вновь родившись, но дважды войти невозможно,

если речь не о женщине. Здесь скромней

не скажешь, пожалуй, ввиду желания

 

ту вновь увидеть, что пыли спуску

не давала. Увы, не нырнуть к ней под блузку!

И, наверное, шёпот бесстыжих губ

кому-то другому, не столь уж пошлому,

слышен теперь. Может статься, даже

в это самое время. Скорбит о пропаже,

своим пыльным моноклем сверкая, куб.

А с ним содержимое. Зябко. Прошлому

свойственна мутная даль. Так надо.  

Жизни прошлой моей догорает лампада.

Стал весьма суеверен. Ложась в кровать,

молюсь. Рамки стен и тогда тверёзыми

кажутся мне. Наклоняясь грозно,

те вот-вот уже рухнут. И кажется, поздно

из седой этой комнаты когти рвать.

Окно то ли между двумя берёзами

 

голыми нынче качает, то ли

между клёнами. Те, словно мачты. Слой соли  

белой будто на них. Их стволы на треть

в холодных сугробах. Вдобавок, ежели

взор задержать на окне закрытом,

дом казаться начнёт пресловутым корытом,

то есть судном, а место – каютой впредь.

Бывало же время! Не то, что нежели…  

 

Память двояка, дружище. Память

может счастьем наполнить, а может заставить

вдруг на стену полезть, извлекая мат

из тела, три дня взаперти снующего.

С памятью плохи дела сегодня.

Память с прошлым меня, как заправская сводня,

воедино сливает. Виски гремят.

И боль в данный миг – средоточье сущего.

 

Жить, право, скучно. Я полон грусти.

Взгляд, устав от окна, отдыхает на бюсте

одного из поэтов. Сижу в тени,

не зная в какие, назло всем компасам,

дали податься. Дрейфую, в общем,

оставаясь упорно собой, то есть тощим.

Так-то вот и живу, коротая дни,

в пространстве с кренящимся набок глобусом.

 

Хуже всего неизвестность. Штука

непростая. Сидишь в ожидании стука

и не знаешь, дождёшься ли. В сон клонясь,

фонарь начинает внезапно жмуриться.

Видно, порядком устал от розни

с непогодой, безжалостно строящей козни.

Скоро выпавший снег превратится в грязь

прогнозам согласно. Пока же улица

 

в белом. Над улицей – горсть галактик.

Что за ними, сказать не берусь. Я не практик.

Передай мой радушный привет, уважь,

своей старой кошке, во сне мурлычащей.

К чёрту мытарства несчастной плоти!

Что ж, на этой, весьма драматической, ноте

распрощаюсь, ни «твой» не сказав, ни «ваш».

Храни твою серую тень всевидящий.      

 

Что до моей, та бледнеет, дикой

оставаясь и вновь становясь невидимкой

по известной причине. Окна квадрат

светлеет. Понурый фонарь, взяв паузу,

око своё погасил устало.

Тьма рассеется вскоре, сойдя с пьедестала.

Попутному ветру отнюдь не рад,

плыву, так сказать, прямиком к пакгаузу,

 

символу смерти. Всего лишь слово,

а как много в нём горечи! Плоть не готова.

То ли утлое судно моё Харон

ведёт, то ли вовсе штурвал заклинило.

Дело привычки, к тому же вредной.

Наша смерть поначалу нам кажется бредней,

но, какою бы из четырёх сторон

ни грезили мы, горизонта линия

 

страшное нечто скрывает. Буду

завершать монолог. Не схватить бы простуду,

выбираясь наружу. Пока ты здесь,

спешу одного пожелать, напутствуя:  

больше как можно успеть. Ведь судят

по делам. Среди целого множества судеб

лишь одну человек выбирает. Взвесь

и двигайся в знак своего присутствия.

 

Друг мой, прости за чумные речи.

Что, по жизни плывя наугад не без течи,

потревожил тебя я, как тот халдей.

Мечтания дабы подвергнуть данности,

впредь не увидимся, в пух стирая

расстояния все в рамках этого края,

где в отсутствии вьюг и слепых дождей

рождаются в небе ночном туманности.

Ну а пока на душе всё хуже.

В голове кавардак. Содрогаясь от стужи

за окном, помышляю прервать свой путь

томительный загодя. Что ж, наверное,

время прощаться с тобой навеки.

Я бы рад поболтать, да смежаются веки.

Мертвецы ни о чём не жалеют. Будь

здоров или просто. Но лучше первое…

 

Февраль 2008