Филологические заметки. Б.Л. Пастернак Быть знаменитым некрасиво

Предмет данного эссе – применение феноменологического подхода (преимущественно по Р. Ингардену) в области филологического анализа текста. Для иллюстрации возьмем стихотворение Б.Л. Пастернака «Быть знаменитым некрасиво».

        Быть знаменитым некрасиво.
        Не это подымает ввысь.
        Не надо заводить архива,
        Над рукописями трястись.

        Цель творчества – самоотдача,
        А не шумиха, не успех.
        Позорно, ничего не знача,
        Быть притчей на устах у всех.

        Но надо жить без самозванства,
        Так жить, чтобы в конце концов
        Привлечь к себе любовь пространства,
        Услышать будущего зов.

        И надо оставлять пробелы
        В судьбе, а не среди бумаг,
        Места и главы жизни целой
        Отчеркивая на полях.

        И окунаться в неизвестность,
        И прятать в ней свои шаги,
        Как прячется в тумане местность,
        Когда в ней не видать ни зги.

        Другие по живому следу
        Пройдут твой путь за пядью пядь,
        Но пораженья от победы
        Ты сам не должен отличать.

        И должен ни единой долькой
        Не отступаться от лица,
        Но быть живым, живым и только,
        Живым и только до конца.

        Начнем с выявления «горизонтального» уровня текста, т.е. его синтагматики. Стихотворение состоит из семи катренов. Фактуального сюжета здесь нет, но есть внутренний, психологический. В катрене 1 высказана главная мысль в обобщенном виде: «Быть знаменитым некрасиво». Катрены 1-2 негативны по своему содержанию. Они излагают определенную программу жизни и действий через отрицание. Здесь рисуется образ неверного, недолжного поведения: чего не следует делать – заводить архив, над рукописями трястись, желать шумихи, успеха (дешевого), быть притчей на устах у всех, особенно ничего не знача. Этот фрагмент – концентрированное отрицание. Но мы не знаем противоположной программы: быть знаменитым некрасиво – а что красиво? Не это подымает в высь – а что? (Фраза построена так, что в ней обозначен намек на альтернативу: НЕ ЭТО подымает – значит, есть что-то другое, что действительно возвышает человека.) В следующих пяти катренах излагается положительная жизненная и творческая программа: как следует жить и что нужно делать.
        Таким образом, текст членится на две основные части – «отрицательную» и «положительную». Косвенно это подтверждается тем, что обе они одинаково оформлены, т.е. обрамлены синонимичными по значению и грамматической структуре конструкциями, в которых заключено основное содержание этих частей – первая: «Быть знаменитым некрасиво – позорно быть притчей на устах у всех»; вторая: «надо жить – должен быть живым». Впрочем, хотя мы назвали вторую часть «положительной», она тоже содержит отрицания и даже с этого начинается: «надо жить БЕЗ САМОЗВАНСТВА». Отрицание сливается с утверждением. Это мы видим и дальше, но об этом мы сейчас говорить не будем.
        Перейдем теперь к его «вертикальному» измерению текста. Это сделать значительно легче, потому что «вертикальный», т.е. парадигматический, слой не требует обязательной синтагматической связности, объединения с находящимися рядом языковыми единицами. Как раз предполагается, что элементы парадигмы вычленяются из непосредственного, ближайшего текстового окружения и рассматриваются в сочетании с родственными им самим компонентами. Итак, перейдем к анализу языка текста на различных уровнях.
        Уровень фонетический. Здесь мы отметим сначала еще не языковые, а поэтические (от слова «поэтика») черты текста: катрены с перекрестной рифмовкой и чередованием женских и мужских окончаний. Стихи написаны 4-стопным ямбом с разнообразными отклонениями от него. Это видно уже по первой строке: «БЫть зна/менИ/тым не/красИ/во» – сначала переакцентовка (передвижение ударения на первый слог), потом ямб, потом пиррихий, потом ямб.
        Или возьмем строки из второго катрена: «Цель твОр/чества/ – само/отдА/ча…» (спондей – пиррихий – пиррихий – ямб); «…БЫть прИ/тчей на/ устАх/ у всЕх» (спондей – пиррихий – ямб – ямб).
        Можно было бы предположить, что спондеи (т.е. два ударения подряд) имеют в тексте особую функцию – выделяют наиболее важные в смысловом отношении высказывания: «ЦЕЛЬ ТВОРчества – самоотдача…»; «НО НАдо жить без самозванства, // ТАК ЖИТЬ, чтобы в конце концов… // [Привлечь к себе любовь пространства, // Услышать будущего зов]»; «НО БЫТЬ живым, живым и только…» 
        Однако эта гипотеза не подтверждается: во-первых, из таких строк не всегда складываются полные высказывания; во-вторых, не менее или даже более важные строки не начинаются со спондеев: «Быть знаменитым некрасиво // Не это подымает ввысь»; «Позорно, ничего не знача, // Быть притчей на устах у всех»; «Но пораженья от победы // Ты сам не должен отличать». 
        Таким образом, нельзя уверенно утверждать, что сдвиги в стихотворном размере связаны со смыслом. То, что спондеи привлекают внимание к некоторым принципиально важным концептуальным высказываниям, – скорее всего случайность.
        Но фоника (звукопись), по-видимому, обладает экспрессивной, изобразительной значимостью и усиливают образность текста: «ПройдуТ Твой Путь за Пядью Пядь» – фонетическое единоначатие работает на создание образа пути, движения, преодоления препятствий; это же впечатление усиливают: стык [т т]; чередование – у/я; аллитерация – [пт], [пд].
        Здесь мы выходим на репрезентативный план, где возникает «тот или иной вид, в котором зримо предстает нам соответствующий предмет изображения». Здесь мы наблюдаем восхождение по Ингардену: от единства звучания и значения к образам, ощутимым и зримым для читателя.
        В тексте встречаются легкие, едва заметные аллитерации (в том числе внутренние), поддержанные ассонансами: «аРхива – РукопиСЯми – тРЯСтись». А также: «ПозорНо, НиЧего Не зНаЧа, // Быть притчей на УСтаХ У вСеХ».
        Об их функции можно судить лишь предположительно. Например, повторяющиеся звуки (или фонемы) связывают стоящие рядом слова в семантические блоки, единства.
        Словообразовательный уровень можно рассматривать в единстве с фонетическим. Во-первых, оба относятся к средствам внешней организации слова: оно состоит из последовательно расположенных фонем или морфем (связь «вертикального» плана текста с «горизонтальным»). Во-вторых, фонетика и словообразование часто бывают взаимосвязаны в морфонологии. Яркий пример такого рода у Пастернака: подымает – вместо поднимает – отсутствиеэпентезы (и одновременно интерфикса). Отметим также словообразовательный вариант долькой – уменьшительный (диминутивный) и просторечное слово шумиха. Все три случая относятся к разговорной речи, т.е. придают тексту тон искренности и простоты.
        И еще, разумеется, сложные слова самоотдача и самозванство в тексте противопоставляются, чему способствует их структурная близость.
        На морфологическом уровне выделяются следующие черты:
        субстантив – будущего (зов); абстрактные существительные – творчество, самоотдача, шумиха, успех, самозванство, пространство, зов, жизнь, неизвестность; к ним приближаются непредметные слова с обобщенной семантикой:след, путь, пораженье, победа (они явно не предполагают корреляции по числу – едва ли в этом контексте можно сказать: по СЛЕДАМ, пройдут твои ПУТИ, отличать ПОРАЖЕНЬЯ от ПОБЕД – т.е. сказать можно, но смысл их скорее обобщенный, чем конкретный);
        обилие инфинитивов, в т.ч. в комбинации с модальными словами – надо заводить архива, трястись, быть притчей, надо жить, привлечь (любовь), услышать, оставлять пробелы, окунаться, прятать, не видать ни зги, не должен отличать, должен не отступаться от лица, быть живым; – такие словоформы и конструкции придают заявлениям автора категоричность, безапелляционность, превращают их в абсолютные моральные максимы;
        деепричастные обороты – «ничего не знача»; «Места и главы жизни целой // Отчеркивая на полях». Первый оборот имеет обстоятельственное значение условия, второй только указывает на дополнительное действие, расширяет общий контекст.
        Как видим, морфология часто выходит за пределы слова и сближается с фразеологией и синтаксисом, о которых будет сказано далее.
        Переходим на уровень семантики.
        К лексическим деталям текста относятся:
        разговорные слова: подымает, трястись, шумиха, ни зги, долькой (некоторые из них, как было сказано, имеют отношение к словообразованию);
        слова семантического поля «жизнь»: «надо жить без самозванства, // Так жить, чтобы в конце концов…». Двойное «жить» контрастирует с двойным «концом» – возможно, имеет значение, что жизнь – в свободном сочетании, а смерть – во фразеологизме, семантика предела (впрочем, в рамках жизни).
        Далее: «Места и главы жизни целой» – возникают: а) жизнь = книга (писатель должен высказаться не в интервью и проч., а в своих книгах; в этом смысле и вся его жизнь должна уподобиться книге); б) тема целостности жизни – см. «Так жить, чтобы в конце концов»; «по живому следу» – по «горячему»; не «простывшему», свежему (что условно для жизненного пути, этот след может быть не до конца «простывшим»).
        Далее возникает оппозиция: «живым и только – до конца» (срав. выше: жить, чтобы в конце концов; кстати, в обоих случаях ЖИЗНЬ дублируется).
        Из основных значений слова «живой»: обладающий жизнью; правдивый, подлинный (живой пример); энергичный; жизненный (живая проблема); легкий и занимательный (живой рассказ); переживаемый (живая обида) – в большей или меньшей степени подходят все, причем одновременно. Важно, что они репрезентуют жизнь во всех ее оттенках, во всем многообразии, в полноте.
        «Самозванство» – не в буквальном значении (незаконное присвоение чужого имени, звания с целью обмана), а синоним самохвальства.
Основные темы и метафоры:
        а) жизнь, судьба – книга: неразрывность жизни и творчества;
        б) одушевленность мира, воплощенного в абстрактных категориях: любовь пространства, будущего зов.
        Здесь мы восходим на третий уровень – репрезентации предметов, а отчасти и на четвертый – ценностный, причем они неотделимы друг от друга.
        Синтаксический, т.е. формально – второй уровень текста, связан с четвертым – аксиологическим.
        Пастернак использует следующие фигуры: парцелляцию – за счет этого достигается рубрикация ценностей; анадиплосис («живым и только») – усиление категоричности конечного вывода; перифразы: «Не это подымает ввысь» – не это возвышает; «Привлечь к себе любовь пространства» – влюбить в себя пространство. Такие обороты усиливают книжную окраску текста.
        Еще одна важная языковая черта текста: синонимия лексическая поддерживается синонимией на уровне синтаксиса (с элементом хиазма): «быть знаменитым (некрасиво) – (позорно) быть притчей на устах у всех». Оценочная динамика здесь: от некрасивого до позорного. Усиление достигается за счет повышения стиля (но повышения иронического: выражение «притча во языцех» уже обладает этим оттенком, а неточное воспроизведение – тем более).
        Дополнительные замечания.
        Для текста актуально противопоставление – «быть знаменитым некрасиво – должен быть живым». Создается контекстуальная антонимия «знаменитый – живой», и за счет этого скрытая синонимия «знаменитый – мертвый».
Синтаксическое оформление этих сегментов разное: «быть знаменитым» (подлежащее) «некрасиво» (составное именное сказуемое – категория состояния); «(ты) должен быть живым» (рассредоточенное составное именное сказуемое в парцеллированной предикативной единицей; категория состояния). Движение от обобщенной абстрактной истины к конкретным жизненным правилам для конкретного человека.
Время (категория, важная для феноменологии) в этом тексте представлено по-разному.
        Во-первых, на лексическом уровне прямо указано будущее: «Услышать будущего зов».
        Во-вторых, время выражается грамматически. Упомянутое будущее время – правда, не отдаленное, но выходящее за пределы жизни творца: «Другие по живому следу // Пройдут твой путь за пядью пядь». Будущее в этом стихотворении – то, что придет после смерти, чего мы не увидим. Но поэт способен соприкоснуться с ним – не столько заглянуть, сколько услышать.
        В тексте есть и настоящее неактуальное, а точнее – абитуальное, т.е. относящееся к обычному, общепринятому положению дел в человеческом обществе: «Не это подымает ввысь». Приближается к нему и настоящее гномическое, относящееся к явлениям природы: «прячется в тумане местность». Обратим внимание на то, что выраженное настоящее время относится не к людям, а к абстрактным понятиям: «местности» или даже к «этому» – тому, что «подымает ввысь».
Кроме того, настоящее, постоянно длящееся, неопределенное соответствует нулевой связке, равной глагольной форме «есть»: «Быть некрасиво» (= быть знаменитым – это есть некрасиво), «Цель творчества – самоотдача // А не шумиха, не успех», «Позорно (…) быть притчей на устах у всех», «пораженья от победы // Ты сам не должен отличать» и далее по тексту. Сама «невидимость» этого глагола делает скрытым и время. Изрекаемые Пастернаком сентенции отделяются от конкретного времени и приобретают универсальное звучание – по крайней мере, претендуют на это.
        Тем более стремление к универсальности проявляется в безличных предложениях с инфинитивами и модальными словами: «Не надо заводить архива» и др.
        Замечательно, что предложения личные со скрытым временным значением и безличные без него структурно сближаются (содержат инфинитивы и модальные слова), особенно когда в первых постепенно уходят в тень и подлежащее, и модальная часть сказуемого:

        (…) пораженья от победы
        ТЫ сам не должен отличать.
        И ДОЛЖЕН ни единой долькой
        НЕ ОТСТУПАТЬСЯ от лица,
        Но БЫТЬ живым, живым и только,
        Живым и только до конца.
 

        Пастернаковская мысль постепенно становится как бы вневременной по форме воплощения, хотя по содержанию она как раз связана с временным пределом: «до конца». Форма спорит с содержанием.
        Здесь мы переходим к еще одной феноменальной категории текста – идее. В этом тексте она выражена с предельной откровенностью, прежде всего в первых двух строках и последнем катрене. Идея произведения, по Р. Ингердену, лишь накладывает на него свой отпечаток, но играет далеко не главную роль, с чем трудно согласиться (в стихотворении Пастернака всё определяется ею).
        Но в феноменологической теории так и должно быть, потому что она ориентируется на читательское восприятие. У Ингардена есть еще две категории – «схематичность» и «конкретизация». Первая означает, что в тексте многое недосказано, представлено в упрощенном виде. Но текст интенционален, т.е. направлен на читателя, который призван преодолеть этот схематизм путем конкретизации. Читатель наполняет схему своими мыслями, образами, ассоциациями. Причем это не произвол, а соблюдение «правил игры». Априори считается, что автор обязательно побуждает читателя к размышлению, что читатель отвечает на вопросы, которые, по Г. Гадамеру, задает ему текст.
        Каким образом? Ведь Пастернак ни о чем нас не спрашивает – напротив, он поучает и проповедует: это некрасиво, это позорно, не надо делать того-то, а то-то делать надо, ты не должен так поступать, а вот так – должен. Для него это абсолютные истины, он уверен, что и для других – тоже.
        Но это – самая настоящая схема, и читатель может переосмыслить ее по-своему и даже с чем-то не согласиться. Абсолютный смысл имеют декларации Пастернака или относительный? Всегда ли некрасиво быть знаменитым? Почему не надо заводить архива? Действительно ли цель творчества – самоотдача? (А если отдавать нечего?) И нет ли более важных целей? Такие сомнения, например, высказывает В.С. Бушин. Причина этих сомнений лежит в языке: данные истины относительны, но поэт формулирует их как абсолютные.
        Итак, полезные для филолога аспекты феноменологического подхода: движение от языкового материала к идее, осознание неполноты и известной схематичности текста, преодолеваемой читателем в процессе диалога, а также конкретизации авторской схемы опытом читателя. Но всё это есть и в традиционном лингвоэстетическом анализе, только с большим количеством нюансов. С другой стороны, обеспечить постепенное и строгое восхождение от языковой конкретики к образной и смысловой обобщенности едва ли возможно, да и целесообразно. От языкового материала мы никогда не абстрагируемся, на каждом уровне возвращаясь к нему.

Александр Флоря

...а по-моему эта пафосная декларация его частного мнения... да и так ли уж оно прадиво?.. и вообще, стоит ли такого дотошного разбора?.. :о))bg


PS

a propos, даже Александр Сергеевич к тяготам славы был гораздо терпимее...

Мне кажется, что эта «пафосная декларация» (см. предыдущий пост) стоит подробного разбора, хотя бы исходя из посылки, что «поэт в России больше, чем поэт», стало быть, русский поэтический текст больше чем просто поэтический текст. Все значимые произведения русской литературы несут огромную ментальную нагрузку. Только не говорите, Александр Владимирович, что Вы всё это транслируете студентам...))
Весьма познавательной и любопытный разбор. Текст приоткрывает свои тайны.

Почему же? Транслирую. Это как раз текст лекции, как всё остальное. Дети толковые.
Спасибо.

"Над ру́копи́сями трясти́сь" - Александр, кто-нибудь из слушателей обращал внимание на эти ударения? Как Вы думаете - Пастернак вкладывал в это дополнительную смысловую нагрузку или нет?