Человек состоит

Дата: 05-05-2012 | 00:08:36

Продолжаю выкладывать стихи, опубликованные в книге и в журналах:
журнал "Дружба народов" №7 2011
http://magazines.russ.ru/druzhba/2011/7/ka2.html


* * *

Человек состоит из воды, состоит в литкружке,
от хореев и ямбов редеет ботва на башке,
он — брюзжащий вселенский потоп, для него и артрит —
не болезнь, а искусство: он ведает то, что творит.

Состоит в литкружке, и вода превращается в лед,
загрустит человек и отчалит ногами вперед,
сам себе: и вселенский потоп, и библейский ковчег,
троглодит, иудей, ассириец, варяг, печенег…

Мы взойдем на балкон и приспустим сатиновый флаг,
благодарно, в ответ, покачнется внизу саркофаг:
человек на спине, обрамленный гирляндой цветов,
наконец состоялся, теперь он в порядке, готов.

На груди у него — ожерелье из мелких монет:
вот и весь капитал, даже смерти у бедного нет,
что еще в саркофаге? Священный московский журнал
и садовые грабли (он часто о них вспоминал).

Даже смерти у бедного нет, скарабей-полиглот:
на мясные детали и кости его разберет
и омоет останки густой черноземной волной:
да, теперь он в порядке, но этот порядок — иной.

Дырбулнадцатый век, опрометчиво взятый редут,
опосля похорон, непременно — раскопки грядут,
археолог, потомственный киборг, заклятый дружок:
не тревожь человека — он тоже ходил в литкружок.




Боевой гопак

Покидая сортир, тяжело доверять бумаге,
ноутбук похоронен на кладбище для собак,
самогонное солнце густеет в казацкой фляге —
наступает время плясать боевой гопак.

Вспыхнет пыль в степи:
берегись, человек нездешний,
и отброшен музыкой, будто взрывной волной,
ты очнешься на ближнем хуторе, под черешней,
вопрошая растерянно: “Господи, что со мной?”

Сгинут бисовы диты и прочие разночинцы,
хай повсюду — хмельная воля, да пуст черпак,
ниспошли мне, Господи, широченные джинсы —
“Шаровары-страус”, плясать боевой гопак.

Над моей головой запеклась полынья полыни —
как драконья кровь — горьковата и горяча,
не сносить тебе на плечах кавуны и дыни,
поскорей запрягай кентавров своих, бахча.

Кармазинный жупан, опояска — персидской ткани,
востроносые чоботы, через плечо — ягдташ,
и мобилка вибрирует, будто пчела в стакане…
…постепенно, степь впадает в днепровский пляж.

Самогонное солнце во фляге проносят мимо,
и опять проступает патина вдоль строки,
над трубой буксира — висит “оселедец” дыма,
теребит камыш поседевшие хохолки.


* * *

Чадит звезда в стеклянном саксофоне,
изъезжен снег, как будто нотный стан,
косматая Казань, у января на склоне,
зубами клацает: та-та-та-татарстан.

Для нас любовь — количество отверстий,
совокупленье маргинальных лож,
твой силуэт в пальто из грубой шерсти —
на скважину замочную похож,

и полночь — заколоченные двери,
но кто-то там, на светлой стороне,
еще звенит ключами от потери,
та-та-та-та-тоскует обо мне.

Шампанский хлопок, пена из вискозы,
вельветовое лето торопя,
не спрашивай: откуда эти слезы,
смотрел бы и смотрел бы сквозь тебя.


* * *

Вроде бы и огромно сие пространство,
а принюхаешься — экий сортир, просранство,
приглядишься едва, а солнце ужо утопло,
и опять — озорно, стозевно, обло.

Не устрашусь я вас, братья и сестры по вере,
это стены вокруг меня или сплошные двери?
На одной из них Господь милосердной рукою —
выпилил сквозное сердце вот такое.

Чтобы я сидел на очке, с обрывком газеты,
и смотрел через сердце — на звезды и на планеты,
позабыл бы о смерти, венозную тьму алкая,
плакал бы, умилялся бы: красота-то какая!




Подземный дневник

1.

Кремлевская стена, прекрасен твой кирпич,
не римским, а египетским фасоном
облагорожен пролетарский кич,
двуглавый Гор — парит над фараоном:
в когтях сжимая тухлую звезду,
плененную в семнадцатом году.

Еще тепла под мумией кровать,
прозрачен саркофаг —
что мертвецу скрывать:
восставший хрен, дырявые колготки?
Так нынче, в офисах, чтоб не шалил народ,
по блогам шастая и портя кислород —
прозрачные вокруг перегородки.

Так зыбок мироздания каркас:
чьи мумии ворочаются в нас?
…стеклянный шар из сувенирной лавки —
домой принес, перед глазами тряс —
и грянул снег, сквозь корни и приставки,

на площадь Красную. Вращается винил
трофейных луж, оплакивая Нил,
и сколько эту сказку не уродуй —
царевна явится, и в дивный склеп войдет,
где поцелуй животворящий ждет —
Тутанхаленин, царь огнебородый.


2.

Е.Жумагулову

Усни, Ербол — покуда твой аул
помазан электрическим елеем,
но знай: на глубине, под мавзолеем,
московских диггеров почетный караул —

возвел туннель, и зреет свет в туннеле —
озимый колос, путеводный злак…
…и мы когда-то вышли из шинели
Осириса, и сели в автозак.

Прощай шпана в резиновых бахилах,
танцующая джигу на могилах,
дороги наши — разошлись опричь,
и сердце — так похоже на осколок,
гуд бай, Анубис, падший археолог,
шолом, Ильич!

Россия, где ты? Не видать России —
в разливах нефти и педерастии,
мы б для тебя, чудовище, смогли —
любую хрень достать из-под земли,
нырнуть в Козельске —
вынырнуть в Париже,
но, Ленин — ближе!

Он слишком долго в мавзолее чах —
стал легок на подъем, как надувное
бревно, или индейское каное,
и мы его уносим на плечах —

к себе, во глубину московских руд,
где фараону в душу не насрут —
ни коммунисты, ни единороссы…
...душистый, забинтованный во мрак:
он — опиум народа, он — табак,
которым набивают папиросы —

затянешься, и шелест горних крыл
почуешь от Моздока до Курил,
и лопнет земляная переборка
на выдохе: я Ленина курил!
Ербол, проснись, я Ленина скурил!
Всего-всего! Закончилась махорка.


* * *

Памятник взмахнул казацкой саблей —
брызнул свет на сбрую и камзол,
огурцы рекламных дирижаблей
поднимались в утренний рассол.

На сносях кудахтает бульдозер —
заскрипел и покачнулся дом,
воздух пахнет озером, и осень —
стенобитным балует ядром.

Дом снесен, старинные хоромы,
где паркет от сырости зернист,
дом снесен, и в приступе истомы,
яйца почесал бульдозерист.

Чувствуя во всем переизбыток
пустоты и хамского житья —
этот мир, распущенный до ниток,
требует не кройки, а шитья.

Целый вечер, посреди развалин,
будущей развалиной брожу,
и ущерб, согласен, минимален,
сколько будет радостей бомжу.

Дом снесли, а погреб позабыли
завалить, и этот бомж извлек —
город Киев, под покровом пыли,
спрятанный в стеклянный бутылек.




Аккордеон

Когда в пустыне, на сухой закон —
дожди плевали с высоты мечетей,
и в хижины вползал аккордеон,
тогда не просыпался каждый третий.

Когда в Европе, орды духовых
вошли на равных в струнные когорты,
аккордеон не оставлял в живых,
живых — в живых, а мертвых — даже в мертвых.

А нынче, он — не низок, не высок,
кирпич Малевича, усеянный зрачками,
у пианино отхватил кусок
и сиганул в овраг за светлячками.

Последний, в клетке этого стиха,
все остальные — роботы, подделки,
еще хрипят от ярости меха
и спесью наливаются гляделки.

А в первый раз: потрепанная мгла
над Сеной, словно парус от фелюки…
…аккордеон напал из-за угла,
но человек успел подставить руки.


Да, нет Саша!

Нужно всегда пытаться объяснить людям то, чего они не понимают, даже в тех случаях, когда они правы.

Александр, впервые пишу Вам. Но захожу на Вашу страничку достаточно часто.
Вы замечательный поэт. Это для меня несомненно. Хотя сперва мне казалось, что Ваше мастерство сродни бриколажу, т.т. игре отскоком...

Но всё гораздо интереснее. Ибо чувствую уже который раз: от Ваших стихов веет каким-то жутким метафизическим холодом. Словно Ваш лирический герой чрезвычайно одинок и обнажён.
Это ни в коем случае не укор: стихи - свидетельство о подлинном…

Мозаика мыслей, настроений, откликов... Без фильтрации порой. Тем не менее читать Вас очень интересно. Многое, многое по душе. Но есть и то, отчего хочется вздыбиться. Вероятно, так и должно быть. "Все жанры, кроме скушного".

Рад встрече с Поэзией.
"…аккордеон напал из-за угла,
но человек успел подставить руки." - а это - чудо!

Геннадий

ууух, хорошо) очень-очень хорошо) спасибо