Кафка отдыхает

(мини-повесть)

Начало

На завалинке. На скамье. На диване с подломленной ножкой – мог лежать этот человек. И прислушиваться сторожко. Я могу за ним наблюдать. Мы могли говорить годами. И веками могли молчать – столько было горя меж нами. Столько было намыто беды – проливными, как страх, дождями.
А в это время стрелки его усов отразились в зеркале. Хозяин усов решил посмотреть, не умер ли, есть ли остатки дыхания в нем? Зеркало, отразив усы, застывшие на без четверти три, не запотело. Так узнал, что время готово покинуть его и пойти в обратную сторону. И время пошло.
Я не знаю, не знаю мгновенья, отразившего мой покой. Повернулась к нему – но Кафка, на прощанье махнув рукой, отошел.
Отошел от своей кушетки, от дивана, скамьи, завалинки – вставив белые ноги в нелепые, повидавшие виды валенки. Я огромных таких не видела, не примеривала никогда. Из кармана Кафки тянулись ярко-белые провода. И горели цветные лампочки белых глаз Франца Кафки, лапочки… И усы стали в пол лица.
Так завязывался сюжет, где есть смысл. А надежды нет. Так ушел мой приятель Кафка, попросив передать привет: "Теперь-то я знаю, кем хочу быть в следующей жизни, кошкой, - сказал Франц, - кошкой в белых сапожках. Напиши слова - следующая глава".

2. Следующая глава

Это было, было на Севере, где леса в заверюхах посеяны, где морозы круты и рассеянны. Был мангал. И беседа звучала, где конец есть – не видно начала.
О желании приятеля Франца и прощальном его привете.
И в момент, когда было нолито – раздалось мяуканье страшное, и из леса вышел потерянный чей-то кот. В сапогах прекрасных, белых-белых. Сам – черно-мыров. Юморлив безо всякой меры. Приводить не стану примеров. Кот нас выбрал себе в хозяева. Видно, нравилась цифра «два». Если ум одинок в печали, дваум эту печаль приумножит, чтобы легче делить на двоих. Говори нам, кот, говори! Нам не выйти теперь из игры.
- Надо же, - сказал критик Латунский, - всего ожидал, но чтобы Франц отдыхал, а вместо нам подставою стал Платон… Понапишут... что делать потом?
Написала толстенную книгу… Но Латунский считал лишь фигу.
Ненавижу Латунской природы рядом с гордой платонов породой. Говори, мой кот, говори.

Глава 3. Рассвет

Заговорил он в полшестого. Второй раз. А первый был в полчетвертого, когда рассвет расковыривал тьму, продираясь сквозь дыры черные.
Я спала. Кот потрогал меня за голову лапой, укусил за руку, подрал раскрытую на 98-ой странице книгу и, открыв глаза сердито, я прочитала: «Так и слышишь, а не сговорились ли испытатель с испытуемыми, а не шептал ли он им что-нибудь?
Для того чтобы поверить в происходящее, надо было видеть. Это теряется при рассказе».
- Наталью Бехтереву читаешь? – неудивленно сказал Платон, цитируя следующую, 99-ю страницу: «Проясняется тайна Бермудского треугольника, и он, еще не потеряв полностью оболочки тайны, потихоньку переходит в ряд материальных явлений».
Но не слушайте котов на рассвете!

Глава 4. Гроза

Идет гроза. Замкнуло где-то, и свет погас. Надо посмотреть на дом снаружи, все ли окна темны. Взявшись левой за притолоку, правой – дверь на себя и - шагнула. Под ногой не оказалось опоры, отшатнувшись, вглядываюсь в балконный провал.
Хозяйка, передавая ключи от квартиры, не предупредила, сволочь, что за балконной дверью – пропасть четвертого этажа. Утром съехала с квартиры, оставив хозяйке деньги, ключ и записку: «На диване труп. Он шагнул в дверь, на которой не висело предупредительной надписи: «Осторожно, балкон отсутствует, не выходить».
Съемная квартира осталась в Праге, а меня много лет разыскивает Интерпол – до сих пор пытаясь опознать труп. Я читала в прессе, он удивительно похож на Франца. Но с усами.
И вот что замечательно, Кафка отдыхает, давно, уж я-то знаю. Значит, похож? Личность трупа на игрушечной пражской улочке в маленьком домике с надписью «Здесь жил Кафка» до сих пор не установлена.

Глава 5. Интерпол
Что, Франц Кафка он, в самом деле, труп? Сняла с полки Кафку, открыла и задумалась… Кот вот – мурлычет, отвлекает, говорит: «Чего лезешь, Кафка отдыхает, мало тебе еще». Мне – много. Мне с каждого утра все больше и больше. Мне уже никогда мало не покажется – когда друзья отдыхают, поговорить не с кем, не читать же, в самом деле, их книг. Мало ли, на какой странице откроешь – подойдет кот, вздохнет, отчеркнет нужное и станет лапой по голове хлопать, за ногу кусать, жить мешать.
Не наслушаешься всех платонов, кафок, а тут еще Интерпол. Сегодня позвонили с утра. Спрашивают: «Есть у вас Кафка?». Осторожно отвечаю – есть. Где он? «Да вот, лежит, раскрыт, Платон на нем лапу держит». А из трубки вопрос: «Какой Платон?» Афинский, -отвечаю, - Афинский его фамилия.
- Нет, - говорят,- афинского не нужно, дайте трубку Кафке.
- Не могу, - говорю, - он ведь раскрыт.
- Вот именно! – рявкнула трубка, - у вас раскрыт, а у нас труп неопознанный.
Что на это ответить можно с утра? Я так и не ответила.
А кот – вот он, мурлычет по вечерам, вздыхает утром, дерет открытую книгу на очередной странице, отчеркнув необходимую для жизни в новом дне фразу: «Неизжитое, неискоренимое детство не оставляет нас и в зрелые годы; в противовес тому лучшему, что в нас есть – нашей надежной практической сметке – мы иногда ведем себя на удивление нелепо, именно так, как ведут себя дети, бываем безрассудны, расточительны, великодушны, легкомысленны, и все это без малейшего оправдания и смысла, единственно ради пустой забавы».
Платон на то и кот, чтобы привносить в мою жизнь упорядоченность бытия, а ненужные звонки способны ввергнуть в абсурд быта да еще с криминальной отдушкой. В гробу я видела Интерпол с их трупом. Ну не писатель же он, в самом деле. Уж я-то точно знаю.
Вот и сейчас я читаю отчеркнутую дугой когтя строку: «Книга выдержала второе издание и переведена на другие языки. Но до этого Касаткин долго боролся за свою вполне материалистическую концепцию этих идеальных явлений. А что, если человек видит во сне с точностью до деталей и лиц события, отдаленные от сна будущими днями и неделями?» И разговаривает об этом по телефону, зачем-то позвонившему с утра…
Именно на рассвете следует слушать своего Платона и доверять ему. А не тому, что не надо слушать своего кота по утрам.
Я набрала номер следователя и, поперхнувшись, сообщила: «Вам, господа, стоит поискать господина Касаткина. Обратитесь в Институт мозга человека Российской Академии наук»...

Глава 6. Бехтерева и Платон

Так расскажи, откуда взялась пурга и завирюха северного леса, кот говорящий, из строгой книги цитаты о том, куда идем в изучении мозга человека? - Спросил меня Франц.
- Это все Наташа Бехтерева. Не верит она в простоту, «Магия мозга и лабиринты жизни» покоя не дают, сподвигли написать труд на 380 страниц – ты отдыхаешь.
- А Платон?
- А что Платон? Тоже отдыхает. Вот лежит, голову свесил, валенки разглядывает.
- Какие валенки?- настороженный Франц посмотрел на ноги.
- «Не подшиты, стареньки», - запела Кафке, попросила не заморачиваться и закрыла книгу, поставив на полку.
На диване остался бэйджик: «Исполняющий обязанности», - прочитал Платон. И как после этого доверять коту своему? Все коты – мистификаторы.
Сегодня в полночь кот включил настольную лампу и не объяснил, зачем разодрал конверт с письмом. Письмо смогла прочитать до конца, он был. А вот начало кот сожрал без всяких объяснений. Мы поругались, и я, проверив по привычке, есть ли что-то за балконной дверью, успокоилась. За балконной дверью был балкон, на балконе – зима. Выставила кота, чтоб не мешал, и Платон утонул в сугробе. В доме наступил покой. В эту ночь я спала и снов не видела, а утром…

Глава 7. Предчувствие

Кафка отдыхал и ему снился сон.
Небо над Адриатикой золотое было в тот день. По берегу моря шли отец с матерью и сын. Молодой человек был длинноног, строен и красив красотой не обыкновенной, а праздничной.
Небо отражалось в глазах синим, глаза отражались в синеве моря, смуглый закатный луч золотил лицо. Вид был отрешенным. Такие погруженные в себя лица иногда встречаются в суете праздника, привлекая внимание.
Молодому человеку оставалось жить еще два с половиной часа. Ни отец, ни мать не знали об этом.
- В следующей жизни я хотел бы быть кошкой, - сказал юноша.
- Почему? – спросила мать.
- Даром говорят, «кошкина жизнь», - усмехнулся.
Долго, задумчиво разглядывал собаку.
- Не гладь ее, - сказала мать строго, - помнишь, Неточка потрогала – до сих пор уколы делают от бешенства.
Он не тронул.
Босым вошел в прибой, туфли поставив на волну. «Шестьдесят долларов стоят, - возмутилась мать, - уплывут». Он ответил, обуваясь: «Будет теперь море необутым из-за тебя».
Мать сказала испуганно: «Срочно кофе пить, отогреваться, до утра не высохнут! Что ты наделал! На Пасху босым оказался, как теперь в мокрых?»
- Не мелочись, - огрызнулся.
Больше не разговаривали. Собирали камушки. 39 – потом сосчитает она.

глава 8. Книга

У каждого своя книга. Эта книга – на стене. На обоях.
«Иисус Христос. Не понимаю!
Понимаю.
Пошла на хрен, Богиня.
Я мать убийцы?
Дождливо. Потому, что мой сын умирает. В чуде!
Видно и слышно.
Били?.. Не знаю.
Возможно ли это? Возможно!!.
Получал по голове от Богини не один раз.
Не интересно ».
Рукопись под выключателем. Чтоб каждый, зажигая свет, прочитал:
«Тишина. Звук. Любовь.
Не тренируюсь.
Я тебя люблю.
Любовь…
Пистолет. Нож. Подручные средства.
Зубы. Точу. Преступление.
Нормально. Чувство. Глупость.
Не знаю!»
Подошла, прильнула к плечу:
«Если посмотреть из окна – мама, смотри! – фонарь мигнет. Видишь, мигнул два раза. Будет мигать столько раз, сколько будешь вглядываться. Не боишься сойти с ума? Ко мне прилетает голубка белая. Ходит по подоконнику. Как думаешь, мама, голубка и фонарь знают друг о друге? Когда гаснет фонарь, я видел, свет горит в голубке. Светится…»

По утрам прилетала голубка, за стеклом голосила. Я не знаю вестей, что сыну на рассвете она приносила.
- Мама, не бормочи! Что ты все выспрашиваешь?
- Разве я о чем-то спросила?
- Знаешь, - ответил, - в стихах каждое слово вопросом. А ты ищешь в них ответа. Смысл имеют только ироничные стихи. Остальное все о чувствах и для чувств. Очень утомительно.

…Когда я захожу в его комнату, хожу вдоль стен, вчитываясь в недописанную книгу жизни его, мне не страшно. Мне одиноко его одиночеством – это вне определений, это такая данность…
«Чтоб быть вместе с мамой.
Сын!
Временно.
Временно на расстоянии.
Мужчина.
Не пью… 2007, ноябрь. Не время.
Знание!».
Подвел черту под этими стихами. Скорописью, уже на выходе из квартиры — в коридоре под выключателем: «Свободен».
И решительно, жестко зачеркнул.

У меня кружится голова от тишины в его комнате.
Обрывается сердце, когда он говорит:
«Хочу быть зеленоглазым. Как ты».
Но пронзительно синеглаз.

Он проживет до Пасхи, 28 апреля 2008 года….

Глава 9. От первого лица

Продолжение сна Франца К.:
СОН
«Йозефу К. снился сон.
Был отличный день, и ему захотелось погулять. Но он и двух шагов не прошел, как сразу же очутился на кладбище. По всей территории кладбища разбегались дорожки, искусно проложенные, но несообразно извилистые. Однако, став на одну из них, К. уверенно и легко заскользил вперед, словно подхваченный стремительным течением. Уже издалека внимание его привлек свежий могильный холм, и он решил держать на него путь. Холм словно манил его к себе, и К. не терпелось поскорее до него добраться. Порой холм исчезал из виду…
Он поспешил прыгнуть в траву, но, едва нога его оттолкнулась от убегающей вперед дорожки, потерял равновесие и упал на колени у самого холма. За холмом стояли двое, держа в руках могильную плиту. Увидев К., они воткнули камень в землю, и он стал намертво. Тут из-за кустов выступил третий – судя по всему, художник… в руке он держал простой карандаш и уже на ходу чертил им в воздухе какие-то фигуры.
Этим-то карандашом художник и принялся чертить на плите…
Кто-то, должно быть, заранее обо всем подумал; холм был насыпан лишь для виду. Под тонким слоем земли зияла большая яма с отвесными стенками и, повернутый на спину каким-то ласковым течением, К. послушно в нее погрузился. Когда же его поглотила непроглядная тьма, и только голова еще тянулась вверх на судорожно поднятой шее, по камню уже стремительно бежало его имя, украшенное жирными росчерками.
Восхищенный этим зрелищем, К. проснулся».

Глава 10. Диалог

– Итак, о смерти, - сказал Франц. – Ты думаешь, она существует.
– Они уходят, да, и мы не видим их больше.
– Ну-ну, - хмыкнул Франц. – Так они уходят! И мы не видим их больше. Где же смерть? Причем здесь смерть?
– Есть кладбища. Твой Йозеф К. «сразу же очутился на кладбище», как только захотел погулять. Я уже не говорю про жизнь – как только нам захочется пожить, наше внимание неизбежно привлекает свежий могильный холм, и мы решаемся «держать на него путь». Не ты ли сам – об этом? Смерть есть в нас. Нам предстоит дожить до нее. Твой сон тебе приснился, кто такой Йозеф К.?
Франц возмущенно заерзал рукой по страницам, потом захлопнул книгу со своим рассказом «Сон», потом вскочил с дивана и резко сказал: «Большой цирк, где бесчисленное множество людей, зверей и механизмов без конца сменяет и дополняет друг друга».
– Не надо. Ты не сможешь уйти от нее – в жизнь. Придет твой художник к надгробной плите и изобразит….
Но Кафка перебил:
– Мой художник изобразит, и это будет искусство слов. А твоя героиня завоет – и это будет искусство воя. Что ближе смерти?
– Конечно, слово, - ответила.
– Неправда! – закричал Кафка, - ты все время подразумеваешь конец. Конец был. Но в начале было Слово, ибо Слово – процесс, значит, в начале – живая жизнь.
– Э, нет, - ответила, - слово было в начале конца, то есть в начале смерти. Все есть смерть, а не жизнь, конец главнее – а начала и вовсе не будет. Есть только продолжения, потому что мы многажды возвращаемся и ничего не знаем об этом. Значит, нас нет, и всё как бы впервые. Какие же начала? Все есть продолжения смерти. Я вообще подозреваю, что нам снится все. Но снимся мы – кому? Вот в чем вопрос. Да кто такой твой Йозеф К.? Причем тут Йозеф с вашими снами? Имеет смысл только тот общий сон, что вбирает все наши разрозненные сны. И он снится тому, кто не во сне, но в жизни живой. Значит, вечной. И ты знаешь имя, но Он говорить перестал. Разбилось Слово – на слова. Потому что снов Он больше не видит. На полке стоит, на стене висит, в небесах парит вечно. Только Он и жив среди всех?

Вот и ты уже на полке, и я скоро стану рядом. Он по домам разошелся – един во многих лицах, текстах, книгах, памятниках надгробных. Нет и Его, раз больше сны ему не снятся. А все мы – в Нем, в них, разошедшихся – на наши тиражи, раз Он – в каждом из нас. И бессонница форма вечности.
Абсурдность этого явления настолько очевидна, что имена значения утрачивают. Он, ты, я, они – какая разница? Если в начале было Слово – и слово было Бог.
Нам не о чем с тобой говорить. Мы все сказали друг другу.
Придет моя героиня и свяжет свитер пушистый, чтобы накрыть могилу. И будет вой и скрежет зубовный. А кроме – ничего и нет.
– Да, - сказал задумчиво Франц, – пожалуй, свитер на могиле лучше надгробной плиты. Пока ты не стала еще рядом на полку, не свяжешь ли и для меня? Если можно, пусть он будет зеленого цвета.
– Нет, – ответила, – «Свитерок» уже написан, и он не для тебя. Мало тебе травы?
– Да не знаю я, – ответил, – что там надо мной…
– Покоя нет, и воли тоже – это я знаю точно.
– А что же осталось? – удивился Франц.
– Я пока осталась, – ответила. – А дальше – не знаю. Может быть, я уже последнее, что осталось...

– Покажи «Свитерок», – сказал Франц.

Глава 11. СВИТЕРОК

Эта жизнь не по силам.
А – какая?
Но когда ешь яблоко, … или вяжешь свитерок, …всегда оказываешься у могилы.
Она говорит, глядя в пространство бессмысленно,… неостановимо горькое плещет через край:
- Машина наехала…
Машина наехала. Ваську подбросило не перевернув. И он упал, и смотрел, не мигая, как над ним пылало и погасло. Его небережно подняли и сбросили в канализационный люк.
- С сухими глазами мама обмывала детским мылом прямо на столе, а папа раскачивался, говорил:
- ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-
- Васькина застывшая сломанная рука от горячих маминых пальцев сдвинулась и мама это почувствовала, обманулась, а потом не было музыки, и мама повторяла, что забыла надеть на Ваську свитерок:
- И что теперь делать?
- А делать было нечего, потому что не вынимать же заколоченные по шляпку гвозди, один в головах, один в ногах, четыре сбоку ваших нет, впереди лишь мгла, и свет не зажжется никогда, там, где стылая вода – папа пел. А мама направляла его голос и говорила другие слова, что:
- - Холодно в белой рубашечке…
- И тогда она сосредоточенно стала отбивать крышку камнем, поданным ей Землей. И отец помог ей, гвозди вытащил. Она не успокоилась, пока не привезли свитерок, и вставили гвозди в те же дырки…
- Домой вернулись без Васьки – не раскапывать же, чтобы забрать с собой.
- Решили сделать нового - в эту же ночь - родилась девочка.
- Мама каждый год терпела до Спаса, не ела яблок, а когда срок подходил всегда одно и то же…
- Яблоками загружали багажник, отвозили на кладбище и высыпали на Ваську. Три дня не приходили. А когда возвращались, из-под горы яблок появлялась обнаженная могила, на которой оставался новенький свитерок. Его никогда никто не уносил, не крал, и он мок под дождями, выцветал на солнце, пока Васька не забирал, чтобы согреться, - когда мама, с сухими глазами, съедала завалявшееся за крестом яблоко, первое в году на Спаса.
- И только одного не мог выносить Васька – плача девочки. Она плакала много, и спасало что не очень часто, потому что мама научилась давать и ей яблоко из багажника, а иногда из старой клеенчатой сумки, в которой он любил находить конфету, карандаш, блестящие копейки.
- Когда Ваське исполнилось семь лет, он запомнил – сначала машина синяя накатила, потом свет померк, а потом он захлебнулся тухлой водой в слепом колодце…
- Чтобы Васька не мерз, мама каждый год вязала свитерок, сначала он был одного размера, а потом мама догадалась и стала вязать правильно. А потом все еще раз исчезло, как однажды, когда его нашли, но было поздно.
- И вдруг девочка сказала, что они втроем уехали, чтобы мама и папа отдохнули от яблок и свитерков. Насовсем.
- Он узнал девочку по плачу, который невыносим. Она тянула как папа, но вместо ы – ы – ы – ы – ы – ы – ы – ы – ы – ы – ы – ы – ы – ы – ы - ы получалось еще хуже.
- Мама хорошо понятно молчала и делала дела теплыми руками вот и сейчас,… Слава Богу,… ему станет тепло…., потому что она, девочка то - есть, догадалась, накрыла его свитерком. Спустя тридцать лет он стал таким как надо, закрыл всю могилу пушистой белой шерстью, как снегом.
А затем накатила синяя машина, обрушила сверху гору яблок, чтобы Васька понял, что пришел Спас.

Глава 12. Без названия

– К Ваське – пришёл. – Нервно сказал Кафка. – К Ваське пришёл!

Глава 13. Конец

Это - конец.


Оля, спасибо, огромное.

Прочитал с превеликим удовольствием
и с узнаванием неких любимых интонаций.

С уважением, С.Ш.