Придурки

Болезнь обычно сначала маленькая, как воробей, влетающий в открытую
форточку.
Бьется это крошечное в новом пугающем объеме и хочет выпорхнуть
вон.
«Кыш – ему говоришь, – кыш». И твои домашние тоже суетятся
усердно, машут руками, распахивают окно настежь.
И он-оно-она выпархивает, исчезает.
Но ты вдруг ощущаешь пространство, объем своей жизни
похолодевшим и пустым настолько, что не находишь в нем себя самого.
И твоя виноватая улыбка говорит об этом.
Не болезнь улетела – ты вдруг исчез, вместо тебя в тебе – в
единственном доме твоем - поселился кто-то новый, и ему предстоит жить новую жизнь.
Таков и инсульт.
В старых биографиях часто писали: апоплексический удар. Так же
часто, как «умер в нищете и забвении».

Больницы все больше белые, отгороженные от остального мира, а
их окна, даже если они большие, глядят бойницами. Наша же – как аквариум
из сине-зеленого стекла. Поток действительности катит мимо в три полосы
с такой же скоростью и напором, как и обратно, и тоже трехполосо.
Стоящему у окна делается непонятно, зачем с остервенением надо
переть куда-то туда, если оттуда мчит поток жаждущих поскорее покинуть
то место.
Некоторые едущие туда и оттуда реагируют на наш зелено-синий
дворец скорби.
Одни дают газку, другие, наоборот, подтормаживают. Вспоминается им,
мимоедущим, свое бытье-лежание здесь или беганье с пакетами в палату.
И они на мгновение, стоп-кадром, видят нас всех разом. И
дежурненьких ангелов, дремлющих, пока не случилась рутинная беда.
Как будто обстрел какой или бой – суета, громкие шепоты и
тихие крики.
Носилки, струйка из шприца. Увозят. И снова тихо. Соседи по
Палате делают вид, что ничего не слышат, что спят себе, и всё тут. Таков
больничный этикет.

Народ мы весёлый. Часть поклажи, положенной человеку на его
житейскую дорожку делом, долгом, семьей, самим собой и государством,
можно выложить из рюкзака и отревизовать со знанием путника и бывалого
человека.
Вытряхнуть лишнее, какового оказывается немало.
Взвесить нужное, главное – самое тяжелое все-таки.
И желанные пустяки, которые то ли кажутся, то ли в самом деле
смысл жизни.
Зимняя рыбалка с пешней и фанерным коробом для рыбы, который
ни разу за тридцать или уж поболее сезонов не бывал полон.
Или поездка в Паттайю, такую развратную и такую теплую… уже и
путевка взята как раз на Новогодние праздники под пальмами. А теперь не
то что на будущей неделе, когда и путевка сгорит но и – гори оно все
огнем.
Или диссертация – куча текста, написанного по-старинному –
от руки. И поговорено-переговорено, и очередь в ВАКе занята, как вот
приехали – вылезай. Конечно, тема и тебя-то не сильно грела, а прочим и
даром не нужна, но ведь годы, годы ухлопаны, лучшие годы. Ну, что лучшие
– это только так говорить принято.
Вот на кандидатскую ушли, действительно, лучшие – пара лет
после женитьбы. Но годы все равно уходят, летя, пишешь ты ученые труды или
только пиво пьешь под Спартачок. Писал сидя на унитазе, пристроив
перед собой самодельный пюпитр-треножник. Больше было негде.
И много чего еще.
Остатки молодости и детства по углам твоего маленького, но и
безмерного жизненного пространства как иголки с новогодней елки
и летний тополиный пух, которые находят друг друга где-нибудь под
диваном и сваливаются в маленькие комочки.
Не знаю, как другие болячки, а инсульт штука полезная для
оценки «пройденных дорог», проветривания мозгов и ревизии последних. Как
некий вихрь по ту сторону вихров проходится он во тьме сознания и делает
delite ненужному, а нужное и важное сортирует.
Перезагрузка.

В больнице совсем неплохо. Мы тут как на полянке, на привале. Недуг
очертил малый круг возможного среди всего невозможного, И вот сидим мы,
блаженные придурки.
И каждый думает о своем.
В такие растекшиеся мгновенья человек слышит в себе как бы
гул затухающий.
Это он перестает бороться –
а) с самим собой, чудовищем самым опасным и
затаенным. Да и лень уже трепыхаться. Поздняк метаться. И
ты не суетишься, и в этом твое достоинство, и не мелочишься и не орешь.
А то, что башмаки не зашнурованы и ширинку опять забыл застегнуть – что
ж, учись заново;
в) …с миром людей своим честолюбием и правилами,
которые ты по жизни берешь на себя как обязательства. Чтобы быть
застегнутым на все пуговицы, надо следить, чтобы они были и не болтались
на нитке. Это надоедает. Твое чисто-плотолюбие терпит урон, походка
нетверда. Ты выбрасываешь белый флаг – сероватый, если вглядеться, вроде
казенной простыни.
б) …с временем, потому что никто ничего не
поделает с миновавшим. Никто. Ничего. Но и лучшего и дорогого у тебя не украдут.
И подумав об этом, ты усмехаешься в полутьму светающей бессонницы с
вызовом. И даже показываешь язык – интересно, кому?
И засыпаешь.
А просыпаешься с неясной тревогой – ночная твоя опись
неполна, и подсознание, как монах в келье, корпело над ней, пока ты
спал. Ах, вот что… Список потерь неполон. Будет полным, когда помрешь.
Пока ты, мил человек, ешь кусок хлеба, а не пьешь его,
изминая остатками зубов и деснами до младенческой кашицы – радуйся.
Пока ты можешь сам ходить куда надо и мыться сам, новой
вехотке взамен истершейся - радуйся, три погорбатевшую спину и
опустевшую мошонку. Это все ладно и хорошо.
Пока ходишь ногами и берешь руками – радуйся.
И будь доволен.

А в тот солнечный, огненный от света день, когда тебя
заштормило, и потолок стал стеной на тебя надвигаться, ты подумал: а
Стикс-то, наверное, вовсе не река, а море.
Но ведь было в тот день пасмурно, так откуда столько света? И почему
коридор круглый и ведет сам в себя…
Инсульты, как две Тамары из песни, ходят парой.
Довольно равнодушно подумал: «Я отчаливаю».
Но тут набежали люди в белом, меня изловили широким
объятием и повалили на каталку, и быстро-быстро повезли в реанимацию.
Странное словцо, сели подумать. Жизнь – это, выходит, анимация, и когда
ей почти кранты и конец фильма, то тебе, твоей бренности делают РЕ.
Серия выдохлась настолько, что и сценарист устал, но ты еще покушаешь
вволю таблеток, неумеха медсестра поищет иглой твою бледную вену.
И ты, придурок, если не превратился в полного идиота, еще
поскрипишь.
Тебя с рокового этажа-рубежа переводят обратно на свой,
откуда взяли.
Друзья-придурки почти все лежат как лежали, добавилось сколько-то
новеньких.
После обеда как раз нам развлечение – придут новые студентки-
практикантки. Будут нас экзаменовать. Эта сценка – чуть ниже. Сперва
несколько портретов пером, с кем леживал рядом, сидел у
телевизора или курил запрещенную сигаретку.

----------------------

Петрович любил рыбалку, и не простую, с удочкой, теплом рассвета,
комариком, а зимнюю, со стужей пронизывающей, верным тулупом поверх
бушлата, а поверх тулупа еще брезентуха.
Если бы Петрович знал это слово, он бы сказал – экстремальную. Вот
такую рыбалку любил Петрович уже тридцать лет так страстно,
что забывал порой выпить взятую с собой бутылку.
Все останавливалось в нем, как только он наладит пешнею
две-три лунки, окунет в них удочки и закурит. Кристаллизованное время
делалось как лед реки, привычная ругань со всем миром и поселковыми
«фуеплетами» улетала прочь, становилось хорошо и покойно.
Река в местах Петровичева обитания огромна, а на большом
просторе всегда почти – ветер. Вот и сейчас он завивался вокруг
огромных, как танки первой империалистической, пимов, усиленных
калошами. Руки защищает верный друг Шарька, с которого по случаю
возраста сняли шкуру и пошили нашему рыбарю меховые рукавицы.
Петрович часто их и на ночь надевает, когда ломит кости «рематизьм» –
тяжкая плата за рыбацкие радости, но без них и жизнь – не жизнь, а одно
расстройство.
Жаль, на шапку не хватало псины.
Рыбак наливает и выпивает.
Водочка вдохновенно течет от пуза к сердцу, залезает как, как
глупый ласковый щенок, в приятные воспоминания и будит их. Самое лучшее
– как он свою бабу уговорил замуж за него пойти. Девка она была видная,
да и сейчас ничего. И конечно, знала она про издетскую страсть Ивана
нашего к рыбалке. А это худо дело. У нее в семье отец, дядька и старший
братец-придурок тоже были рыбаки на всю голову и пьяницы горькие. И
поэтому Светка ни в какую, хотя Иван ей, в целом-то, нравился. Даже
припечатала широкую Иванову спину к нагорной березе и спросила
властно:
– Будешь рыбалкой маяться? Тогда не пойду.
Ваня наш трусливо загибал про «иногда» и «в отпуске» но было
слышно, что врет сам себе у березы и своей еще не невесте. Здесь врали
про неусыпные чувства и прочее, но врали искренне, а это враньем не
считается. В таком вранье самая правда.
Здесь вершились многие главные дела в бывшем старинном селе,
который по случаю новой фабрики именуется поселком, а был селом с
пристанью.
И могло не сладиться дело, которое нашего героя зажгло
здорово. Трудно не гореть, когда милашка твоя через один огород от
твоего окучивает картошку или полет овощ, и попка ее как нарочно
поворачивается к тебе навроде подсолнуха. И нет тут игры, потому как
ты, подлец, спрятался в райских кущах конопли, крапивы и хрена на малой
возвышенности огородного погреба и смотришь.
И тут вдруг случись это. Перед Новым годом пошел Ваня один на
рыбалку, и насверлил лунки как раз в нужном месте. Окуневая стая – летом
их не бывает таких, а зимой они зачем-то сбиваются плотно и так стоят. И
кидаются на движение – а это наш Иван дёргает их одного за другим.
Петрович наливает себе плепорцию.
Надергал он кучу приличных окушков, накопивших на зиму жирку,
и только тут подумал – а как он это счастье по дому доставит? Делать
нечего, снял штаны, завязал леской штанины и набил туда заледеневший
улов.
Тяжким хомутом висела ноша на нем, когда Ваня шел по селу до дому. И
догадался наш жених в таком виде – в одних кальсонах то есть, но с
богатым уловом зато, зарулить на Светланин двор. И без сил пал у
дверей. И двери открылись, и пьяный тестев голос был:
– Светка, иди, мужик твой пришел.


----------------------

Леночке сделалось все труднее добывать себе новых мужей. Самое обидное –
кривая пошла не круто, но вниз. Первый был замминистр, и стал-таки
министром, но уже потом, потом… Двое следующих были большими людьми, но все же
калибром поменьше. Один член коллегии, другой что-то вроде того, и тоже
потом/после почти вышагнули в замы, но застопорилось с последний момент.
То есть и их кривая тоже не того, не круто, по нисходящей… или это ты
задала такую линию… тут Леночка улыбнулась своей знаменитой в кругах
мгновенной улыбкой, но тотчас пригасила ее.
Губки ее точеные чуть раскрывались, как бы желая выдать некую,
наверное, прелестную, или «ужасную» тайну, или же скушать что-то
маленькое и нежное, скажем, мятную пастилку – и тут же смыкались, но
неплотно, и уголки, где у нее теперь две махонькие морщинки,
закруглялись, как у кошечки.
И еще у Леночки было одно счастливое и важное свойство,
совершенно отприродное (то есть честное) сродни гипнотизёрству
врожденному.
Леночка всегда видела себя со стороны. Так, говорят, видят
себя умирающие. А она, еще ого как живая, всегда видела себя откуда-то
из-под потолка, как сидящие на невысокой галерке видят партер. Впрочем,
как сказано в одном партийном анекдоте, нам снится, что мы в президиуме,
просыпаемся, а мы в президиуме, то бишь в партере и есть.

Маленький изящный театр, куда не продают билетов, а есть только
абонемент, который тоже не продают в окошечке, но распределяют,
совершенно на цековский манер, среди совершенно своих, в каковое число
надо просачиваться постепенно – или уж махом врубаться.
Леночка сейчас в режиме «взгляд со стороны». Может, как видеокамера,
включаться и офф. Это помогало ей в жизнь здорово. Она привыкла сама
себе как бы шептать на ушко: держи спину, не забалтывайся, уже косая,
будя.
И другое всякое, не столь важное или еще более решающее по
жизни. И была ее спина всегда прямой, болтовня порционной, с прицелом на
дальнейшее, питие – частью сценария, тогда как другие ее врагини-подруги
разбалтывали секреты мужей, а те – их скучные тайны, и напивались тупо
и глупо, и пуза эти выпяченные, боже ж ты мой…
Неспешный сбор гостей – именно так тут мы зовемся. То есть не зрителей –
не зрители мы, но участники. И даже режиссеры-актеры. Творцы. И их
спутницы, мастерицы неких сценариев жизни, точней будет сказать – партитур. Итак,
сбор гостей нетороплив, нешумен. Никто не ерзает в нетерпении – когда ж
начнут, не подхлопывает занавесу, изредка являющему то локоть чей-то, то ногу, то
из-за него слышен вульгарный топот каблуков. Им не скучно в ожидании –
кстати, чего? – сегодня, кажется, то есть совершенно четко – оперы.
Маленькой такой – по составу – оперы, стильной, говорят,
ужасно, стёбной, говорят, на грани фола.
Будем посмотреть.
А должен был по программе быть бенефис юмориста нашего знаменитого. Ну,
где бенефис, там годы-года, ишемия и прочая бяка.
Юморист не на шутку слег, конечно, в ЦеКаБэ, и его заменили на певучую
трагедию стёбную, с матерком, говорят. Из древнеримской жизни и всякие развраты.
Впрочем, как говорил один знакомый Леночкин поэт, матюжок – как утюжок,
им можно ушибить, а можно и погладить.
Кстати, юморист. Никуда он не слег, наоборот – срубил
гастроль в Канаду и улетел покосить зелени. Это Леночка кое-где, на
процедурах, поймала краем уха, всегда чуткого, что твой локатор.
Левое Леночкино ушко, а также локоток и левый же
краешек уст контролируют ситуацию. Оная состоит из тьмы всякой важной
корысти, ее же вмещают в себя два существа-вещества. То есть ее нонешний
законный и его, надо надеяться, свежеобразуемый друган.
Супруг Леночкин строит, и весьма круто, но не
так, чтобы ввысь и у всех на виду. К сожалению, встречая кого-нибудь
важного с прилета, нельзя небрежно бросить пальчиком в окно авто, летящее мимо
этого, хорошо бы многоэтажного – мол, мой нагородил. И для соуса
подпустить фронды насчет исчезающей старины. А Леночкин супруг делает
это, как он сам говорит, underground, и даже непонятно что.
То есть она всегда лишь слегка понимала, что там творят-руководят и
Костя, и, слава Богу, Корнелий Иванович, и Додик.
А тут, «н а с т а р о с т и л е т», слегка проснулся
интерес к тому, что там, за ее кругом, но Леночка натолкнулась на
твердоватое, кажется, профессиональное, помалчивание и уводы в сторону.
Однако же, она стала потихоньку понимать, что муженек ничего такого и не возводит, и не закапывает в cвою подземь, а только курирует, визирует, согласовывает.
Подготавливает и корректирует.
То есть и это делает кто-то, другие, кого она и не видела никогда,
не знала даже, как выглядит то учреждение, где всё у него ровно с девяти
и вершится. У него Право Первой Подписи,
как в баснословных старинах право первой ночи, и оно дорогого стоит.
Сколько сейчас – Леночка не знает, но надеется и даже понимает по
некоторым признакам, что цена растет. Иначе зачем бы он держал в на письменном столе чудесные журнальчики про дачи Италии и интерьеры в английском стиле.
Почти друган Сосо подсажен к ней – опять же по законам не зрелища,
а застолья. Или Леночка подсадной уткой? Какая ж разница. Перемены
слагаемых.
Главное и греющее Леночкину душу, что рокоток их беседы Леночке словарно
сделался совсем непонятен. По интуиции, двум-трем отлетам обрубленных
фразочек Леночка понимает, что дело у них не мелкое и многократное.
Госзаказ.
Леночкино альтер-эго приказывает лицу светски скучать, расслабиться,
ловить взгляды знакомых. Как бумажные самолетики, улыбки и кивки порхают по
залу, а Леночка чуть поздновато включилась в игру. Прокол. Психологов и
душеведов тут полно, могут довычислить, зачем это Леночкин муж с его ПрПеПо и друган с его мифической мошной как полуобернулись друг к дружке, как две ладони или створки раковины, так и застыли, только губы чуть шевелятся. Что там за жемчужина такая выращивается в этой раковине? Леночкин муж таких тонкостей не понимает.
Душа подсказывает, да и диспозиция обязывает, что почти-друган, как
истинный грузин, должен быть потоньше кожей, и он ей поможет. Деловые
разговоры прерывать нельзя.
Но ситуация требует.
И Леночкин театральный кошелек летит на пол с ее колен.
Рассчитано, что пади он на ковровое мягчайшее покрытие, услышано не будет. Потому
кошелек с мобильником и ключами попадает на могучую туфлю Сосо.
Богатырский разворот корпуса резковат,
но на исходе дуги Друган уже поймал нить и наддал светской плавности.
Молодец. Сколь-то лет зоны, сборная но вольной, кажется, борьбе - все
нипочем, когда природа. Леночка дает ему опередить себя самую чуть, так
что руки и плечи их касаются друг друга. Крыло леночкиной французской
прически, слегка прокинутое ею влево, щекочет иссиня бритую щеку
Другана Сосо. Так. Эритроциты грузиновы получили порцию ферментов,
тостестерон забродит как надо. Следует подготовиться к атакам другановых
воловьих очей и кавказского красноречия. Леночке все это лишние хлопоты,
но – такая у нее работа. Главное, статика разбита, парочка фраз о
предвкушаемом святом искусстве фиксируют паузу. Муженьку улыбка, словцо,
прямой взгляд в зрачки – и он понял. Так не всегда. А то уже лоб
сморщился поперек, что у него знаменует досаду. Погасил вовремя –
получай в зачет очко.
А тут и шампанское понесли от заведения – забить время.
А тут и Vip пришел в сером костюмчике неизменном, сама
скромность, как и положено миллиардеру, с красавицей женой. Вот для кого
резинили, а не декорации достраивали.
А тут и златой бархат раскрылся, как плащ уличной проститутки
и – грянуло.
Древний Рим оказался весь в арматуре и трубах, как нефтеперегонный
завод. На пьедестале, явно намекающей на трибуну, стоял голый мужик с
копьем и венком на кудрях. Чуть шевельнулся – это, все поняли,
режиссерская фишка для тупых, чтобы не подумали, будто манекен. Леночка
с трудом проглотила смешок – не от фигуры, конечно, мало она геев
видела, а от мысли, что ей захотелось увести двух взрослых дядек в буфет, как
мамаша уводит детей с гулянья, завидев собачью случку. Далее будет все
круче и круче.
Леночка с тоской заглянула в режиссерову душу, словно бы
пролистала все его фишки-находки.
Позолоченные фаллосы пидоров, переодевания и нефтянка сквозь
его поганую призму «нового смотрения» дунули противным ветром на
лепестки ее врожденного вкуса, отчасти заменяющего совесть.
И вдруг люстра снова засветилась, но стала бить прицельно, как
прожектор в беглеца, и уже не убежишь.
«Последний акт?» –подумала Лена. И, закрывая свои серые очи,
улыбнулась.
Инфаркты с инсультами устали быть чисто мужской болезнью.
-----------------
В июле, в августе как рано ни встанешь, всё поздно. На кухне, на столе и
подоконнике уже наискось брошены жаркие оладьи солнца. В отпуск вы нынче
ни-ни – пошла карта, клев и жор. То есть попер клиент, прошлые лета
дремавший как карась, в антальях, кто побогаче, на подгородных дачах –
прочие. Северяне – те не на дачи ездят, а исключительно
«на сады». До есть домик, часто плюс банька, души отрада. Огород со
всяким разным и непременной картошкой. Сад представлен у них
парой-тройкой рябин, которые не любят чрезмерное соседство себе
подобных, в точности как наш брат коммерсант, да еще малиной, буйной и
веселой, как деревенская пьянь. Но все же: «сады» - это греет иззябшего
насельника стран полнощных. И я там был, мед-пиво… да. Всякий раз, когда
звонишь на фабрику за Хребтом где-то, сознание выбрасывает картинку.
Как компьютер, куда ушлые виртуальщики суют тебе свои фишки с
самозагрузкой.
Пока обмен веществ делает свой утренний моцион, да елозишь
зубами по щетке, надо прочистить клеммы в мозгах. Они, с годами,
срабатывают все медленней, по очереди, блоками. Хорошо посчитать, типа,
рублевые тыщи, перевести в уе( девушки, у вас ценники в уях – то есть в
долларях? Нет, в евро. И сколько ж вон та модель просит еврей?) потом
выявить процент навара, отнять то-се, вернуть эту сумму в родимые, –
негусто, но свои.
Как ни рано встаешь, все поздно. Пока на Москве ее отважные
брокеры и лоеры смотрятся в ванное зерцало, уж доярки и дояры
вернулись с первой ходки, скотник, коровий ассенизатор, «пухмелился»,
выкурил боломорину и шурует, матеря пеструх и зорек, а те ласково
поглядывают на него огромными глазами и думают о нем: глупый, но сердце
доброе…
Твоя благоверная, единоверная и соучредитель, к тому ж
директриса всей этой беды, сладчайшим голоском просит банковскую лебедь
«заглянуть на счет». Ты ловишь в ее неизменно радостном спасибе тридцать
вторые доли тона, это у тебя спорт такой – угадать,
есть или пусто. Если есть, то сколько. Порядок цифр до первого нуля.
Угадывать стал все точнее, потому супруга усложняет тебе задачу, убирает
обертоны. Но слух изострен, паузы после кивка трубке тоже кое-что значат. Все кое-что значит, и в нашем деле барыг и шибаев. Многое, ох многое, рухнуло (и построилось)
из-за тридцать вторых и шестьдесят четвертых долей.
Деньги, в массе, – музыка мира, где беспрерывно мы покупаем и
продаем. Все – всё. Руки, мозги, время, свободу и кабалу, щепу
технологическую, лоскут мерный, вексель паленый, землеотвод, фуру пива
немецкого, вагон кряжа молодецкого – или ту мелочевку, в которой ты со
своей фирмочкой застрял, как воробей в кучке свежих конских яблок.
Сначала все порывался прочь, в какой-то иной мир-товар, богатый наваром,
чреватый богатством немерянным, потерял на этом денег и времени –
пропасть. Но все не такую страшную, чтобы пропасть. Вот и клюем себе
овес, недопереваренный жарким чревом вселенской ярмарки. Радостен, кто
смирен.
И так прошло пятнадцать с лишком лет.
Инсульт находит тебя в складском подвале. Валясь набок, та задел
штабель ящиков, и верхний, положенный неправильно, покачался над
тобой, как бы раздумывая – не сверзиться ли вниз и не прихлопнуть ли
хозяина. Пока ты валился на пол, ящик колебался – и пожалел тебя, не
свалился на пораженный твой, усталый кумпол. Полежите тут, отдохните,
начальник, скорую уже вызвали.
Оказалось, что на коммерции это и был твой последний день.

--------------------------------

Мысли рвутся и путаются как-то странно, и я к этой странности еще не
привык. Как театр с вешалки, больница начинается с коридора, куда
обычно и кладут новообращенных, особенно если их привозят на скорой
ночью.
Возле вахтенного пюпитра мы с дядей Колей, новобранцы
последних дней, были поселены, в ожидании коек, освобождаемых по
известным причинам: выпиской здоровых – относительно, конечно, ибо наша болезнь не из тех, от которых излечиваются вполне. Выпиской совсем нездоровых, часто
беспомощных. Баклажанов.
Некоторые из придурков, сделавшись придурками полными, вдруг кидаются на
всех подряд, крушат мебель. Тогда вызывается милиция, т.е. власть, в
присутствии которой и возможно производить вручение или отъятие прав –
на жизнь, свободу, имущество или, как в данном случае, разум. Таких из
нашей респектабельной невралгии увозят в дурдом.
Мы на торном пути к сортиру и телевизору.
Скучать не дадут.
Есть резон заранее мириться, что с выписками торопиться не
будут, что никто не помрет, – словом, что тут кантоваться недельку.
Но надо рассуждать здраво. Тепло, кормят, лечат. Бомжу
хуже, но и здесь далеко до дна. Бомж живой и бомж мертвый – разные
вещи. И ему, живому, сильно завидует зэк на зоне. И так далее.
То есть мы, люди, вряд ли когда осознаем себя на самой верхней и самой
нижней степени-ступени земного ранжира. В самом низу нет нужды ни в
чем, на самом верху – нечего желать, если такое вообще человеку,
существу жадному, возможно.
А здесь и желать очень даже есть чего, и бывает хуже.
Очень бывает.
Не знаю, как это по науке называется, но по жизни полный
амбец. Молния недуга часто шарахает в такое место, откуда мозги
руководят тобой как телом, всеми обвислыми снастями и штопанными
парусами.
И вот, когда мгновенный шторм проходит, лежит человек не
живой и не мертвый.
«Лучше бы умер» – думает его дом. Не думает, конечно, а так
– гонят мысль в дверь, так она в окно лезет и лезет.
На тумбочке – яблочки, мандаринки, на лице улыбка, словами
чирикает, как воробей – «Ничего, ты еще молодой совсем пенсию тебе
прибавят инвалидность дадут путевку. Ты, главное, не расстраивайся.» И
все такое прочее.
Ты для них, для своих, сделался в своем житейском объеме
не меньше, а больше, ибо хлопотен. А ведь не лежачий. Ну, это в любой
день и час может случиться. А пока ты все равно занимаешь большую
площадь забот, жилплощадь, наконец. А как славно бы все в доме
растусовались, и малышова кроватка тютелька в тютельку умещаемся (уже
замерили, прямо при тебе) если выкинуь на хрен твой письменный стол
вместе с драгоценными для человечества рукописями и статьями, будто бы
давшими в твоей науке новое направление.
Племя, еще младое, но очень даже знакомое, ждет не
дождется занять свою законную жизненную нишу.

Было дело – не успел вынуть пиписку из трусов, опрудил штаны изрядно.
Сам вдоль себя потек противно горячей влагой до тапок. Это жизнь
подразнила тебя маленьким примерчиком возможного позора. Сделалось
страшно.
Так что помни, придурок, – здоровье у тебя более чем
богатырское.
И ты – «еще молодой». Юный пенсионер, ты только второй год получаешь от
казны.

В больнице хорошо думается.
Лучше, чем в библиотеке. Мысли – каталог бессонниц, та бездна, что
«звезд полна», ежемгновенно бомбит и долбит наши мозги жесткими своими
лучами. Микронный гигант – живая молекула белка имеет на это дело даже
свое ремонтное хозяйство, ножницы дистриктазные, и ими выстригаются
поврежденные части, подобно тому, как садовник удалят из кроны сухие
ветки. Но эти махонькие ножницы ищут и непременно находят пару к
мертвой ампутированной части, и волне здоровую, удалят и ее. Природе
люба парность.
В мире царит если не лад, то cчёт.
А у нас царит и вовсе порядок. В мире, где порядок, должны быть
праздники. Наш праздник – студенты из мединститута. Вон они
приближаются по коридору стайкой лебедей и приумеривают порхающие свои
шаги, гасят хи-хи, прежде чем войти к нам уж не девчонками-мальчишками,
не студентами, а докторами. Собраны из палат те, кому сегодня предстоит
экзамен.
Наши ответы заносятся в огромные одинаковые блокноты – не фразы
наши гугнивые, а только помечаются птичками разные графы. Стало быть,
наука-матушка давно исчислила нашу болезненную дурь, описала и разлиновала. Осталось лишь птичку проставить – полный ты придурок или тебя еще есть смысл полечить на казенный счет. Особо рад наш турецкоподданный – с него как человека с
нашей стройки, положили не брать платы за лежание здесь, а то бы он
уехал к себе обратно на Босфор с Дарданеллами без штанов.
- Ну, и какой нынче год?
Самый популярный ответ – тысяча девятьсот седьмой почему-то. Ноли
– они как обмылки, не ухватываются памятью. Мы с ними еще не свыклись.
Я бодро отрапортовал: «Предвыборный» – и получил зачет и согласное
кивание. Родились мы тоже в разное время – кто в тринадцатом веке, кто в
четырнадцатом. Наши имена медленно, так титры фильма, возникают из
глубин пораженного мозга, причем имя и отчество почему-то меняются
местами.
– Где вы находитесь?
– В дурдоме – ответствовал дядя Коля, хитрый прораб, потому как
опять забыл номер больницы. Сказав так, выпучил глаз и рассмеялся.
Среди прочих был и вопрос – видимо, замер позсознанки – когда
закончилась война? Ни один не ошибся.

Живое не столько умирает, сколько умеривается, убывает. И только
потом маленькой точкой, последним пикселем - гаснет.
Но прежде старость блеклостью своей, сыпью старческой гречки на
лице и руках, сеткой морщин маскирует твою теплокровность и само твоё
бытиё, отключающее тебя от общего фона лишь на малую малость.
Чтобы вселенская хищность не увидела тебя в инфракрасном своём
диапазоне.
Сквозь тебя как сквозь пустое место текут взгляды встречных
женщин. Для них тебя уже нет. То есть в существеннной части, когда-то
бывшей большей половиной твоего существа, ты уже, друг мой,
помре. И что, как, страшно было? Да точку невозврата ты просто не
заметил даже!
Так что не дергайся и не делай страшных глаз.

Скорая, выныривая с улицы, клюёт фарами, поводит светом по
потолку, рисуя на нем крону тополя, шарит по палате и твоей бессоннице.
Внизу небольшой шухер, щелчок широкой двери больничного лифта –
вертикального мостика над Стиксом.
Привезли новенького.
А ты спи.
Окончание - в новом окне

Тема: Re: Придурки Александр Медведев

Автор Геннадий Куртик

Дата: 20-12-2008 | 12:59:18

Прочитал и перечитал Ваши рассказы. Впечатление очень хорошее. Настоящая русская проза.
Здоровья Вам и успехов.
Ваш ГК