Из белорусской поэзии. Алесь Рязанов, Версеты.

СТРАНСТВУЮЩИЙ ГОРОД

Шумят верхушки деревьев.
Облака обложили небо.
Начинается дождь.

Я от дождя не прячусь, не обращаю на дождь вниманья, я гляжу на Великое Поле, где янтарно-желтой светлынью зорится небосвод, – единственный ясный просвет средь нахмурившейся синевы.

Там, словно мачты сказочного корабля, очерчиваются звонницы, стрельчатые крыши и башни, вырисовывается город –
который ищу я по всей земле,
город, что создан людской надеждой...

Неужели весь путь человека землей ограничен?!.
Неужели вся суть человека окружающим замкнута?!.
Неужели силу и вес имеет одна лишь та мысль, что застит?!.

Дождь прибивает дорожную пыль, хлещет по крышам, траве, деревьям, ручьями журчит по канавам...

А за Великим Полем сияет янтарно-желтая светлынь и, словно кого дожидаясь, возвышается город –
город, которого нет на земле,
странствующий город.

ПОЛЕТ

Доколе еще мне терпеть?

Ворон, который несет меня сквозь мглистую бездну времен из неволи – к свободе, из горя – к счастью, из тьмы – к свету, поворачивает голову и отвечает:

дотоле, пока есть время,
дотоле, пока есть сам ты,
дотоле, пока есть мы...

Я кормлю его своим телом,
я пою его своей кровью,
и уже не различаю, где время, где он, а где я...

Все заживают на мне раны,
все возрождается моя кровь,
все требует ворон новой и новой пищи,

и все длится в столетьях наш неподвижный полет.

СЯРГЕЙ ЦЫГАН

Друг моего детства Сяргей Цыган стоит на крутом песчаном пригорке и левой рукой швыряет в гору каменья.

Каменья, что мы заядло кидаем, с удвоенной силой летят вниз, заставляя нас уворачиваться, прятаться, разбегаться...

Но Сяргей Цыган с места не сходит: ему не от чего уворачиваться, ему нечего остерегаться, – камни, что он зашвырнул в гору, и остаются там.

– На то он и Цыган, – восхищаемся мы и завидуем. – На то у него такая рука...

Мы покидаем потом пригорок,
направляясь на тот двор, где живет вместе с матерью и меньшою сестрой Сяргей Цыган – предводитель нашей ватаги.

А в вышине, над землею, плывут куда-то огромные тучи, и в них громыхают угрожающие камни, что позакидывал на небо Сяргей Цыган со своей левой – счастливой своей – руки.

ЗВЕЗДЫ

Дожидаюсь, когда придет ночь, когда выйдут на небо звезды...

Темнеет земля,
темнеет вода,
темнеет трава,
темнеют зданья... –
а еще недавно все имело свои очертанья, еще недавно все свои границы имело, расположено было одно к другому, одно с другим спорило и все было только частью видимого.
Когда я всходил на башню – башнею рассуждал,
когда я шел по дороге – дорогой видел,
а тут, а теперь наблюдаю, как все становится всем,
как воскресают в недостижимых высотах звезды.

Есть что-то в белом дне дальнейшее, чем день,
есть что-то в темной ночи дальнейшее чем ночь,
и есть что-то в нас дальнейшее, чем мы...

Тот кто шел по дороге, сказал: это – звезды.
тот, кто всходил на башню, сказал: это – мы...

Живой на земле, ношу в себе свою смерть и свое бессмертье,
и открываю жизнью землю,
и открываю смертью небо,
а бессмертьем – то, что выше всего,
а бессмертьем – то, что ближе всего,
а бессмертьем – звезды.

УБЕЖИЩЕ

Подамся самой прямою тропкой, но уведут кривые,
задумаю самую важную думу, но посторонние отвлекут вниманье,
соберусь встретиться один на один со смертью, но окажусь в убежище...

С зажженным фонарем в руке и повязкою на глазах приходят и уходят люди.
Они мне дают такой же фонарь и такую же точно повязку.
– Ты, наконец, отыскался, – они говорят. – Ты теперь снова с нами.

– Зачем мне этот фонарь? – спрашиваю у них.
– Чтоб видеть при полном мраке, – отвечают одни.
– Зачем мне эта повязка?
– Чтоб видеть при ярком свете, – объясняют другие.

А мне хочется просто смотреть,
просто воспринимать
и просто жить –
и видеть светлое светлым,
и видеть темное – темным,
правдивым – правдивое,
лживое – лживым...

...На белой, на черной, на серой земле рисую, стираю и снова рисую свой образ.

ЦЕПЬ

Во дворе у дома – собаки; они на цепи.

Они и храбры – сколько позволяет им цепь,
и кусачи – насколько позволяет им цепь,
и брехливы – поскольку позволяет им цепь,
и рычат они на цепь, но не больше, чем позволяет им цепь.

Поодаль шастает стая волков.
Волки прислушиваются к собакам, принюхиваются к собакам, но ближе все-таки не подходят:
не позволяет цепь.

ТАНЕЦ СО ЗМЕЯМИ

Борьба увлекает меня: она высвобождает все мои способности, она собирает все мои силы, она становится танцем, танец становится чудодейством, он вяжет из моих движений свой волшебный узор.

Я остерегаюсь его. И все-таки жду его.

А из моря уже выползли две змеи – две неотвратимые мести.
Они яростно бросаются на меня, они душат меня в своих скользких и цепких объятьях, они мечут мне жала прямо в лицо...

Я отдираю их от себя, я давлю их, топчу, я верчусь, извиваюсь, кричу...

Со всех сторон, словно притянутые магнитом, собираются горожане.
Они смотрят на мою смертельную борьбу, на мои отчаянные усилия...
– Какое зрелище! – восхищенно они говорят.
– Мы впервые видим такой напряженный ритм!
– Мы впервые видим такой изощренный танец!

ПАСТИ

Чтоб не бояться ходить в лес, односельчане в лесу понаставили всяких пастей-капканов: на рысь, на волка, на кабана, на медведя...

Пошел Симон посмотреть, кто попался в его самолов, – и в чей-то попался сам,
пошел Тарас поглядеть, кто попался в его силки, – и сам в петле очутился,
пошел Доминик взглянуть, кто попал в его волчью яму, – и сам как сквозь землю провалился, пропал куда-то...

И стали люди бояться леса еще сильнее:
там – рыси,
там – волки,
там – кабаны,
там – медведи,
и там – пасти.

ПОСЛЕДНИЙ АРГУМЕНТ

Перед тем, как начнется битва, бессонные звездочеты рассуждают-гадают, чем она кончится, на чьей стороне будет победа.

Я тоже вглядываюсь в звезды,
слушаю, как шелестят листья,
слежу, куда дует ветер, смотрю, как мечется пламя, –
все примечаю, все учитываю и решаю уклониться от завтрашней битвы:
обстоятельства против нас.

– Забыл ты, однако, учесть еще один аргумент – последний, – говорит мне старик-звездочет, – тот аргумент, что все время заслоняется от тебя тобой.

Я гляжу на него – и понимаю его.

Подставляю руку огню – и языки пламени, которое перед этим люто кусалось, ласково лижут мою ладонь.

Мой последний, непобедимый, утаенный от меня аргумент – это я сам.

ВСЕВИДЯЩИЙ КАМЕНЬ

Из века в век у большака лежал камень.
Из века в век по большаку шли люди.

Люди глядели на камень, камень глядел на людей, глядел-приглядывался и, наконец, стал всевидящим.

И стало его всевиденье на большак излучаться, и облучать стало каждого, кто большаком шел.
И всевидящими стали делаться люди, и стал каждый у каждого видеть мысли – белые, черные, серые, яркие, запутанные, простые, и стал каждый каждого без слов понимать.

Сначала все возрадовались, а потом бояться стали этого своего пониманья, всевиденья необычного своего.

Накинулись все скопом на камень – и зашвырнули его в глубокую яму, но на третий день стала светиться яма,
закинули камень далеко в море – на шестой день стало светиться море,
закинули камень высоко в небо – камень лишь улыбнулся и стал, будто новый месяц, кружить и сиять надо всей землей.

Так окончился век тогдашний и наступил – всевидящий.

ДУБОВЫЙ ЗАБОР

Я двигаюсь мимо забора – и забор двигается мимо меня,
стою перед забором – и забор неподвижен передо мной...
Он в двух шагах, но когда я делаю шаг в его сторону, – он отступает...

По ту сторону забора в длинной холщовой рубахе ходит мой дед. Он заговорщицки мне машет рукой: иди сюда, я открою тебе тайну жизни...

Но между нами – дубовый забор.

На каждой штакетине забора – безмолвная дедова голова.

ПОДАРОК КРЕСТНОЙ МАТЕРИ

Крестная мать сделала мне подарок. Это – зеркало. Я пытаюсь поглядеться, но тщетно: его поверхность – как чья-то ладонь.
– В нем живет бог, – сказала крестная мать. – Может быть, тебе когда-нибудь удастся его увидеть...
Бывает, что зеркало разглаживается и проясняется – и тогда я вижу то летящую птицу, то фигуры людей, то контуры странных предметов...
Я теряюсь в догадках: может быть, я уже вижу бога, но только не знаю, что это бог?

ЗАВОЕВАТЕЛИ

Они идут по чужой земле.
Каждый их шаг – уничтоженье незримой границы, удерживавшей их самих в их обличьях, и в их именах, и в их жизнях.
Выходят они из себя, выворачивая наизнанку кожу старых запретов.
За ними следит неотступная линза небес.
На их перемещеньи сосредоточено все внимание мира.
За ними пылает земля.
Они не смогут вернуться.




Владимир Козаровецкий, поэтический перевод, 2007

Сертификат Поэзия.ру: серия 986 № 57132 от 25.11.2007

0 | 0 | 1519 | 05.12.2022. 06:45:15

Комментариев пока нет. Приглашаем Вас прокомментировать это произведение.