Исповедь

Шу уже и не помнила точно, когда она поселилась в щедром погребке татик* Азнив: то ли была слишком мала, чтобы помнить, то ли родилась прямо здесь, в мелком сухом песочке. Шу даже смутно помнила свою мать, так как была уже слишком стара.
До сумерек она нежилась в прохладном лоне погребка, а к вечеру лёгким шуршанием выскальзывала наружу, чтобы почувствовать свежесть горного воздуха и, преодолевая старческую леность, поймать себе на ужин сонную птичку или зазевавшегося зверька. Ее толстое, упругое, узорчатое вдоль хребта, тело с плоской головой слегка поблёскивало чешуйками в голубоватом лунном свете. Она ждала свою жертву. Потом... вспышка – это её тело, подталкиваемое инстинктом охоты, метнулось в направлении ожидаемого объекта... и тишина...
С первыми солнечными лучами она спускалась в погребок, где спозаранку суетилась добрая, улыбчивая татик Азнив, процеживая в глиняные кувшины парное молоко. Блюдечко Шу, к моменту ее возвращения, обычно было наполнено заботливой рукой - хозяйка никогда не забывала о своей гордой и опасной питомице, которую, впрочем, не боялась, а уважала и любила, как члена семьи. Шу молниеносным язычком хлебала молочко и безмолвно благодарила татик.
Так продолжалось изо дня в день, из года в год, пока татик Азнив не слегла – хворь какая-то одолела старенькую хозяйку. Теперь уже каждое росное утро в погребок спускалась харсик**, разливала ароматное, звенящее молочко по кувшинам и, шурша платьем, уходила в дом, где сопели в тёплых постельках трое её маленьких детишек.
Шу с грустью заглядывала в пустое блюдце, вспоминая вкус молока, и, свернувшись клубочком, засыпала. А рядом стояли несколько кувшинов, наполненных бесподобным молоком – они манили, они дразнили, они... Змея боролась с искушением, забываясь во сне, но, едва проснувшись, она начинала чувствовать аромат. Ее тело скользило вокруг заветных кувшинов, обнимая тройным кольцом, серая головка ласкалась к глиняной плоти, потом резко отбрасывалась назад, кольца превращались в жгут, и Шу уползала в свой уголок.
На двадцатый день Шу не смогла противостоять искушению - захватила язычком несколько капелек молока из кувшина, обменяв их на несколько янтарных слезинок яда, соскользнувших в белую жидкость, и воровато спряталась за деревянной винной кадкой.
Сквозь сон услышала легкие шаги – харсик Нунэ спешила за молочком для своих проснувшихся ребятишек. Сон как рукой сняло – Шу напряглась, подслеповатые глазки забегали, шустрый язычок мелькнул несколько раз: Нунэ взяла именно тот кувшин, с которого отпила Шу. Взяла и уже направилась к выходу... уже встала на первую ступеньку... вторую...
Змея взметнулась стрелой в сторону харсик. Мощное, гибкое тело ударилось о кувшин, который тут же выпал из рук Нунэ, упал на каменные ступеньки и разбился. Харсик, едва завидев змею, с криками убежала наверх.
С тех пор Шу никто не видел в погребке татик Азнив. Змея не смогла простить себе того, что не оправдала человеческого доверия.


Я открыла глаза: вокруг такое благолепное мноцветье! Неподалеку – скалистое, дразнящее прохладой, ущелье, в глубине которого – река... Наверно, прислонившись к массивному камню, я задремала, и мне приснилось... Или нет?!
Юркий серый чешуйчатый хвостик мелькнул меж камней, показалась плоская головка, развернулась в мою сторону, многозначительно покачалась, будто сокрушаясь, и исчезла. Шу-шу-шу...
___________________________________
*бабушка (арм.).
**сноха, невестка (арм.).

«леность», я бы сказал… а вместо мысленно - «безмолвно»…
ну и «тетиву» обязательно… по-моему, мнение о пристрастии змей к молоку предвзято…