О Родина, опять с тревогой,
ты смотришь вдаль из-под руки.
Пыль над державною дорогой,
в полях – о Боже! – васильки.

Да мир ли это? Чуток гомон
твоих воинственных дворов.
Застряла память в горле комом,
и лик мечтателя суров.

Россия, мама, что такое?
В чём, вездесущая, грешна?
Как долго нет тебе покоя.
Всё не такие времена.

И было бы вольготным слово,
да ноша вечно велика –
как раз для гнутого, прямого,
для мирового мужика.

 * * *

На прорухах замешана круто,
да с судьбою, где трубы поют,
вот и ты возжелаешь уюта,
о, Россия, каков он, уют?!

Он приходит, пока ещё мелок,
не настоен ещё на веках,
но пьянящ после серых шинелок
на бедовых твоих мужиках.

Как ты слушаешь дальние грозы,
неспокойную думу храня!
И твои всеблагие берёзы
неуютно прикрыла броня.

Разогнавшийся ветер державы
задувает из каждой щелИ,
он волнует российские травы
и пучины за краем земли.

На диктаторстве хлеба и стали
неохватные планы растут,
и мечтами латаются дали,
и никак не вместиться в уют!

* * *

Мы белый свет увидели тогда,
когда отвоевали человека –
был совершён великий подвиг века,
и день настал для мирного труда.

Хватив с лихвою горечи войны,
нас баловали бывшие солдаты.
Росли мы говорливы, грубоваты,
но в том отцовской не было вины.

Мы спорили, но понимали сами
(и здесь была задиристая боль),
что по сравненью с нашими отцами
мы обречённо означали ноль.

Мы уходили из родного дома
и возвращались взрослыми вконец.
Ночами просыпались мы от стона –
от старой раны мучился отец.

Но пелись песни, и вершилось дело,
которое доверила страна,
а над судьбою нашей всё висела
сыновняя негласная вина.

     *  *  *

Когда на койке госпитальной
тебя устанет мучать боль,
такой покой сентиментальный
вдруг разольётся над тобой.

И жизни суетная драма
предстанет ясною до дна,
и позовёшь ты тихо "мама",
да не волшебница она.

За этот трепет расставанья,
за эту рвущуюся нить
между тобой и мирозданьем -
утешься - некого винить.

Накройся, липовый апостол,
поплачь в единственном числе.
Всё хорошо. Всё очень просто.
Всё очень мудро на земле.

*  *  * 

Пробудясь от бреда среди ночи,
вдруг услышишь за окном апрель,
как спокойно в незамёрзшей бочке
хлюпает тяжёлая капель.

Как стучат на недалёкой стройке,
смешиваясь с мерным лаем пса,
как расходятся с ночной попойки
громкие хмельные голоса.

Жизнь не спит. И вовсе не смущаясь
тем, что смерть у вас или тоска,
топает себе, не помещаясь
в рамки правил личного мирка.

Жизнь не ждёт. Да будет безразличье
мира к вашей горечи забот
не обидой, а манящим кличем,
что впотьмах остаться не даёт.

Чтоб дразнил, подстёгивал до злобы
шум веселья, вёсен и побед,
и спешил ты окунуться чтобы
в суету прекрасную сует!

 *  *  *

Бывают встречи: нет в них обещаний,
они спешат короткий срок прожить,
назавтра в них ничто не отложить,
и каждый поцелуй у них - прощанье.

Как времени в них мало и простора!
Как робости в них мало и прикрас!
Пойдём на всё, не будет лишь повтора -
всё в первый раз и всё в последний раз.

Потом уедут первой электричкой
твои глаза и волосы твои,
чтоб ты не стала для меня привычкой,
чтоб нам не доиграться до любви.

А с плеч спадёт чудесная забота,
мы даже писем не напишем впредь.
Замрёт душа, как капелька на фото -
и не упасть, и в небо не взлететь.

 1967-1975гг.