* * *
До чего ж ты поместительна,
седовата голова!
Смотрит белый ангел мстительный,
хочет выбелить слова.
Ой, не нравится пернатому,
что в бедову голову
больше сказок-то упрятано,
нежли яблоков в траву.
Что ему, в его крылатности,
да повыдергав перо,
не припомнить в лучшей складности
всё, что мило и пестро.
* * *
Отдайте мне долю мою
реки и рассветного неба,
до смерти я здесь простою,
чтоб рядом никто только не был.
Я знаю, плохие слова,
и так говорить не по-божьи,
но стонет моя голова
от нашей заботы подножной.
С рожденьем даётся надел,
для сердца живые просторы,
Господь в наше небо глядел,
а мы все попрятались в норы...
* * *
чтоб отряхнуть остатки вещества,
сначала в грязь придётся погрузиться,
лицом и мыслью многократно исказиться;
потом в огонь, потом под жернова,
затем лететь сквозь звёздчатое сито,
где несть ни эллина, ни трансвестита,
и после новое пройти перерожденье
и муку чистого, без примеси, замеса;
и, наконец, печать в учережденье,
где освящённым дихлофосом изгоняют бесов;
всё восхожденье надо снять на плёнку,
на крайний случай как-нибудь зарисовать -
мне честно Ты сказал!.. а я скажу ль ребёнку,
ещё не отличающему душу от пелёнки?
он старость ли придёт мою поцеловать
и чёрствый чёрный хлеб беззубому жевать?
* * *
На что жалуетесь? - На пустоту.
Разве Вам не выделили версту?
- Да, конечно, но, видите ли, не ту.
Чем же Вас не устраивает данная пустота?
- Нет, хорошо надраивают, просто она не та.
Нельзя ль поконкретнее - как и что?
ведь Ваша неловкость - она неспроста.
- Не помню, ей богу, но всё не то,
и вся совсем не та пустотота...
Я вижу, Вы у нас в первый раз,
поверьте, должен привыкнуть глаз
здесь к нашей ясности и чистоте;
попробуйте вэять и на чистом листе
написать короткий рассказ,
или стихотворение о пустоте.
- Ничего я не буду писать!
Тогда я не знаю, что Вы хотите сказать,
и какая мера может быть принята.
- Простите, очень хочется спать,
я говорю... не та пустота...
* * *
С виолончелью от Мстислава в голове
он ехал на хромом велосипеде
в молчанье о Всевышнем Логопеде,
который потерял его в траве.
И мало было языку молчать,
нам немота в предсмертии привычна,
он мысль хотел заставить не кричать,
а только шелестеть не так косноязычно.
И кто-то вёл ладонью по траве
и воздуху в бескостной голове,
и поднималась радость домычаться...
но в это время заиграл Равель,
и "Болеро" без слов запели домочадцы...
* * *
Иван Петрович выглянул в оконце
и думал тихо, пьяненький уже:
ведь эти звёзды - это чьи-то солнца,
а я живу на пятом этаже.
И если я пойду сейчас, томимый жаждой,
в киоск, где чачу продаёт Керим,
мне, может, встретится двойник пятиэтажный,
и мы с ним обо всём поговорим!
Я заплачу, мы выпьем вместе чачу,
и в первый раз, судьбину не кляня,
я друга обниму и с ним заплачу,
что он, далёкий, выслушал меня...
Ваш Метаморфозов, дорогой Владимир - это герой Достоевского, не иначе... Я всех его героев отчасти принимаю и люблю - не только Мармеладова или Раскольникова, а и тех, о которых никто не говорит хорошо, так как это не принято литературоведами... Ну и бог бы с ними! Мы-то знаем, что почти ничего в мире нет абсолютно белого и чёрного, и что одним душевным, широким поступком можно порой исцелить целую жизнь... и что бывают разные метаморфозы... Поэма Ваша необыкновенно щедрая, она для всех - и "черненьких, и беленьких", для всякого звания людей...