Над засыхающею пижмою,

под спелым пурпуром рябин
в хрустальном воздухе недвижимом
мерцают блёстки паутин.

Кладу я каждому растению
поклоны взгляда моего,
и в эту классику осеннюю
уж не добавить ничего.

О, эта редкость соразмерности
на грани краха - у черты,
где красота, и ужас смертности,
и эта бездна простоты!

И ни надежд, ни обещания -
ещё надолго, на века, -
и с откровенностью прощания
помашет женская рука.

 *  *  *

Отсыпет осень в пригоршни, в беремя
шального золота - бери и трать!
А ты ещё выигрываешь время,
но время можно только проиграть.

Пусть нынче воли уродилось в поле
на жизнь вперёд, да нету погребов.
Так соберём втридорога застолье,
что не дороже завтрашних хлебов.

И как ни треплет на ветру жестоком,
ещё концы с концами сведены.
Нас искушают вечностью и Богом,
чтоб мы земной не поняли цены.

Но счастье есть - на то она и ересь,
как грешный хмель в упрямой голове!
И длятся дни роскошные, измерясь
порой распада золота в листве.

 *  *  *

Сырого ветра мягкая прохлада
пропахла сеном, словно скошен луг.
Обман... Диагональю листопада,
смотри, всё перечёркнуто вокруг.

О, здесь разрыв, а не прощанье вовсе,
и вымарки всех четырёх сторон!
Из мира зримо исчезает осень
и оседает с обрушеньем крон.

И конус клёна заменяет призма.
И жёлтыми бумагами лежат
листвы до дыр зачитанные письма.
Пустеет дом, и выбыл адресат.

Взяла ль его холодная могила,
или отбыл он в тёплые края!
Не всё ль равно, что здесь когда-то было!
Забвенье. Осень. Родина моя.

 *  *  *

Перешли к убыванию дни.
Подошла ускоренья пора.
Мир осенний, теперь мы сродни.
Стала жизнь на расправу скора.

В быт растений посеяна дрожь.
Свет урезан, и зябко впотьмах.
И листвы изнемогшей падёж
каждый день набирает размах.

Вот и лес незаметно полёг
и своей пустотою открыл,
как он, путь в небеса, недалёк -
будет воля, не надо и крыл.